— Я отлично все это усвоилъ… Шура мне сынъ.

— Вы ручаетесь за него? — строго спросилъ Ранцевъ и прямо, неломающимся взглядомъ посмотрелъ въ глаза Нордекову.

Съ минуту такъ, молча, они смотрели въ глаза другъ другу. И въ эту минуту вся жизнь на вилле «Les Coccinelles» прошла передъ Нордековымъ. Мамочка съ ея «винтиками»… жена Ольга Сергеевна, Леночка — «совдепка», и наверху въ комнате-гробу странный, неведомый, «волевой», современный, новый человекъ, сынъ и не сынъ Мишель Строговъ, никогда не назвавшiй его отцомъ, или папой, никогда не назвавшiй мать мамой, не открывшiй никому своей души, резко дерзившiй бабушке и всемъ имъ чужой и непонятный. Будущiй чемпiонъ бокса и миллiонеръ — вотъ все, что зналъ про него полковникъ.

Нордековъ медленно всталъ со стула, опустилъ глаза и тихо сказалъ:

— Извиняюсь, что побезпокоилъ.

Согнувшись онъ вышелъ изъ палатки и пошелъ къ себе. Мишель его ожидалъ.

— На чемъ же порешили? — спросилъ, непринужденно улыбаясь, Мишель.

— Ты останешься, Шура.

— Хны… Это еще что такое!.. Да просто я не желаю оставаться на этомъ проклятомъ острову… Мне надо начинать мою карьеру. Я не хочу.

— Такъ надо… Такъ будетъ лучше, — кротко сказалъ полковникъ.

Мишель сжалъ кулаки и, сдвинувъ узкiя брови, съ большимъ гневомъ выкрикнулъ:

— Ну это мы еще посмотримъ. Я ему покажу… седому чорту.

Онъ вышелъ изъ палатки отца и, заложивъ руки въ карманы, пошелъ «волевой» походкой по лагерю, освещенному электрическими фонарями.

Какими то чудовищами, точно изваянiя великановъ чернели, освещенныя отблесками фонарей, базальтовыя скалы. Между ними, какъ огромные китайскiе бумажные фонари пузырями светились палатки. Въ нихъ слышно было бормотанiе и разговоръ. Во всехъ тридцати «экипахъ» протверживали урокъ «гголит-грамоты», заданный утромъ полковникомъ Субботинымъ.

VII

Мишель Строговъ былъ серьезно уязвленъ и оскорбленъ темъ, что его отставили изъ отряда его отца. На острову оставалось немало народа, не попавшаго въ «экипы». Но это были люди, оставленные для службы на острову. Это были те, кому просто не хватило места. Мишель же былъ избранъ и отставленъ. Онъ и сейчасъ ощущалъ оскорбительное прикосновенiе пальцевъ Ранцева, когда тотъ осадилъ его изъ шеренги Нордековскаго «экипа». Сначала онъ почувствовалъ себя хуже другихъ и это его поразило. Онъ такъ привыкъ считать, что онъ лучше и умнее всехъ, что согласиться съ темъ, что онъ могъ быть признанъ для чего бы то ни было негоднымъ, онъ не могъ. И привычная гордость скоро подсказала ему, что онъ отставленъ изъ личныхъ счетовъ, что съ нимъ сделана величайшая несправедливость, и онъ возненавиделъ Ранцева со всею силою своей неверующей души. Онъ все это время мало интересовался темъ, что делалось въ отряде, машинально исполняя те работы, куда его привлекали вместе съ другими. Теперь онъ сталъ присматриваться, прислушиваться и отгадывать, какая была конечная цель всехъ сложныхъ работъ, шедшихъ на острову. Догадываться было нетрудно, да теперь этого никто и не скрывалъ. Это была подготовка къ жестокой борьбе съ большевиками, къ освобожденiю отъ ихъ ига Россiи.

Мишель Строговъ былъ равнодушенъ къ Россiи. Онъ пошелъ въ отрядъ не для работы, но для раскрытiя тайны, для продажи этой тайны кому то и полученiя техъ крупныхъ денегъ, которыя ему были нужны для его настоящей карьеры современнаго человека — карьеры боксера.

Тайна была наполовину раскрыта, но для реализацiи ея нужно было покинуть этотъ островъ. Только въ Европе, или въ Америке онъ могъ разсчитывать хорошо продать узнанную имъ тайну.