Но Ранцевъ уже не слушалъ старика. Съ плоскогорья почти весь островъ былъ какъ на ладони. Ранцевъ острымъ взглядомъ осматривалъ его. Онъ повернулся къ Аранову и показалъ на широкую долину, полого спускавшуюся къ океану и отделенную отъ него невысокою грядою холмовъ.

— Михаилъ Михайловичъ, какъ располагаете, годится это место для вашихъ ангаровъ?

Арановъ разсеяннымъ взглядомъ окинулъ островъ. Онъ, какъ и всегда, ответилъ не сразу.

— Да, конечно, — и, помолчавъ, точно что то вычисляя, добавилъ, — я пойду отмечу места ангаровъ и мастерскихъ. Медлить не будемъ. Онъ сталъ спускаться съ плоскогорья. Ранцевъ следилъ за нимъ, потомъ повернулся къ Нордекову.

— Георгiй Димитрiевичъ, — сказалъ онъ, — вызывайте своихъ офицеровъ и унтеръ-офицеровъ, разбивайте лагерь на следующей террасе, за скалистымъ гребнемъ.

Онъ пошелъ показать Нордекову, какъ хотелъ бы онъ, чтобы былъ разбитъ лагерь.

— Понимаете, я требую… Порядокъ, какъ въ Красномъ Селе…

Онъ оглянулся назадъ. У белой мазанки, возле тына, совсемъ старики станичники стояли. Агафошкйнъ въ белыхъ панталонахъ и въ длинномъ кителе, въ соломенной шляпе и Тпрунька. Онъ снялъ винтовку и шашку и, нагнувшись къ земле, что то показывалъ, разводя руками, набирая пальцами жирную землю и бросая ее.

Ранцевъ хотелъ было позвать Тпруньку, чтобы онъ показывалъ дальше островъ, да ему жаль стало отрывать старика отъ интересной беседы съ давно невиданнымъ станичникомъ, да и не къ чему было — островь вотъ онъ — весь былъ какъ на ладони.

V

Работа на острову кипела.

Въ яркомъ пекле и нестерпимомъ блеске точно застывшаго моря, презирая зной и отвесные лучи солнца, сновали взадъ и впередъ понтоны. Полуголые люди съ пенiемъ и криками тащили тяжелые ящики на берегъ. Стучали топоры.

Ранцевъ издали съ горы смотрелъ на работу. Гласовскiй хоръ выгружалъ большой ящикъ съ грузовикомъ.

Работа не спорилась. Вдругъ произошло движенiе.

Въ знойномъ воздухе народилась песня. Люди взялись за канаты.

Теноръ Кобылинъ въ однихъ трусикахъ, белотелый, блистая стеклами пенсне, завелъ старую бурлацкую.

И дружно грянулъ хорошо спевшiйся хоръ:

Ящикъ ползъ на берегъ. Звонкiй раздался восторженный голосъ: — Вотъ тебе, братцы, и Атлантическiй океанъ… Что Волга матушка… А ну, робя, дальше:

Ранцевъ издали наблюдалъ рабочихъ. Годы изгнанiя слетели съ этихъ людей. Какъ птица, выпущенная на волю, они пели, отдаваясь звукамъ своихъ песень, какъ выпущенный на волю зверь, томившiйся въ клетке, они радовались счастью, быть собою, наконецъ, осознать себя Русскими, на Русской земле! Они остановились и, точно отвечая мыслямъ Ранцева, взглянули на гордо реявшiй надъ горою громадный Русскiй флагъ. Ихъ голоса были отчетливо слышны наверху.

— Где Русскiе, тамъ и Волга, — восторженно крикнулъ въ юношескомъ задоре Кобылинъ.

— А кубанца видали, братцы?

— Робинзонъ, настоящiй Робинзонъ!

— Нетъ, братцы, почище будетъ Робинзона. И какъ ладно все у него устроено. Я въ хате былъ. Ну чисто Ледяной походъ мне напомнило. Славный дедъ. И не томился, целый годъ одинъ живучи.

— Не томился, потому что верилъ.

— Веримъ и мы…

— А почтенный старикъ. Все скулилъ, вишь ты пчелъ тутъ нетъ. Хуть бы, говоритъ, морскiя какiя ни на есть пчелы набрели, я и ихъ бы замордовалъ.

Съ трескомъ отдирались доски, обнажая грузовикъ. Мишель Строговъ наливалъ эссенцiю, сейчасъ и поедетъ. Негде было подняться.

— Вы по руслу попробуйте, Мишель, — кричали ему. — Не топко.

— Лучше по доскамъ.