Вдругъ, и такъ неожиданно, что все вздрогнули и прiостановились, изъ за скалъ показался высокiй седой старикъ. Онъ быстро шелъ навстречу. Рваныя полы темной одежды, будто черкески, болтались у коленъ. Белая мохнатая шапка, съ алымъ когда то, верхомъ была надета на голову. За плечами у него было ружье, сбоку болталась шашка, оправленная въ серебро. Самъ онъ былъ высокiй, плотный, мешковатый, шелъ, чуть переваливаясь, широко загребая носками привычныхъ къ ходьбе ногъ. Когда онъ былъ ближе, разсмотрели на черкеске алые погоны съ тремя белыми лычками и кресты и медали на гозыряхъ съ медными патронами.

Шагахъ въ ста старый урядникъ прiостановился, пригляделся, точно нацеливаясь, кто же здесь главный, кому рапортовать и яснымъ казачьимъ глазомъ определилъ верно: — онъ направился прямо къ Ранцеву.

Очъ подошелъ, остановился, приложилъ руку къ папахе, и четко, стариковскимъ голосомъ отрапортовалъ:

— Ваше превосходительство, на Россiйскомъ острову за цей рiкъ нiякихъ происшествiй не було. Чи капытанъ Немовъ не зъ вами будэ?…

— Капитанъ Немо еще на пароходе. Я его заместитель — Ранцевъ. Ты что же здесь делаешь, старикъ?

— Хранитель тай харнизонъ Россiйскаго острова.

У той рокъ капытанъ Немовъ мене до его приставивъ тай казавъ дуже берегти его для Россiйской державы. А я Пластунскаго баталiона Кубаньскаго козацкаго вiйска урядникъ Тпрунька.

— Неужели, старикъ, одинъ целый годъ прожилъ здесь, — спросилъ Нордековъ.

— Гэть одинъ. За Господомъ Богомъ проживъ.

— Чемъ же ты питался?…

— Концерты капытанъ бросавъ. У весну, якъ птиця летiла охотою мало баловався. Тай рiбку у окiана потягувавъ. A то y нiчь запалю охарокъ тай до свiта читаю Писання. Эвангиля та Псалтырь — дуже гарно.

— Никто за годъ на острову не былъ?…

— Никого и не бачивъ. Навiть порожнiй островъ Россiйской державы.

— Ну теперь будутъ и обитатели. Видишь, сколько народа валитъ.

— Слава Тобi Боже. Зачекався.

Нифонтъ Ивановичъ суетился подле. Все дожидался, когда можно будетъ задать волнующiй его вопросъ старику кубанцу. Наконецъ, улучивъ моментъ, когда Ранцевъ, онъ таки побаивался его — настоящiй, «сурьезный» начальникъ — заговорилъ о чемъ то съ Арановымъ и отошелъ отъ Тпруньки, онъ обратился къ кубанцу:

— Где вода то, старикъ, питьевая?… Хорошая, станица, вода?…

— Вода у горi'… Така' тобi' вода що лучшо'и и не тре'ба. Нена'че твои Эссентуки. Якъ минеральна вода. Тай бога'цько же i'i. Ц'iлу дывызiю напоить можно. Вода проте'чна. Бачишь, ручiй побi'гъ. Я его Кубанкою прозвавъ.

— А где самъ то обитаешь, старикъ?

— У хорахъ моя хата. Я нена'че черкесъ… Баштанъ посадiвъ съ тихъ семянъ, що капытанъ мiнi давъ.

— И ладно растетъ? — обернувшись къ Тпруньке, спросилъ Ранцевъ.

— А вотъ подыви'ться.

Поднялись на первое плоскогорье. Оно было хорошо укрыто скалами. На красной глинистой земле, поросшей редкой травою, въ углу у самыхъ скалъ стояла маленькая малороссiйская мазанка. Глиняная труба была накрыта муравленымъ горшкомъ.

— Самъ и будова'въ, — не безъ гордости показалъ Тпрунька.

За хатою былъ окруженный тыномъ огородъ. Тпрунька повелъ Ранцева къ нему.

— Баштанъ тутешнiй погано вдаеться, ваше превосходительство, — говорилъ Тпрунька, показывая гряды. — Дыни ще де якъ уроди'шся. А кавуны гэть усi пропали. И не уразумiю вiдь чо'го. Сдаеться и земля для ихъ сама га'рна. Оги'рки добре идуть. Такъ само и картошка.