VIII

Въ собранской столовой кончили ужинать. Почти все офицеры разошлись по палаткамъ. Свечи были погашены. Только на одномъ конце длиннаго стола, где горелъ лампiонъ, осталась небольшая группа. Тамъ смотрели, какъ неизвестно откуда прилетевшая большая ярко голубая блестящая бабочка билась крыльями о стекло лампiона. Въ противоположномъ углу въ темноте, Фирсъ Агафошкинъ у самовара перетиралъ стаканы. Никто изъ сидевшихъ у стола не заметилъ, какъ въ этотъ темный уголъ прошелъ изъ лагеря Ранцевъ. Онъ не хотелъ тревожить офицеровъ и, сделавъ Фирсу знакъ, чтобы онъ не докладывалъ о его приходе, спросилъ себе стаканъ чая и селъ въ углу, издали наблюдая за бабочкой.

— Первый вестникъ на Россiйскiй островъ, — сказалъ Парчевскiй, стоя следившiй за порханiемъ бабочки.

— Господинъ полковникъ, мы должны спасти ее и не дать обжечь ея прекрасныя крылышки, — сказалъ князь Ардаганскiй.

— Какъ вы думаете, какъ и откуда она могла попасть къ намъ? — сказалъ Кобылинъ. Его голосъ былъ неженъ. Казалось, что это сказала груднымъ низкимъ голосомъ женщина.

— Ветромъ могло принести куколку. И вотъ это первое существо, родившееся на острову, — сказалъ Парчевскiй.

— Я, господа, видалъ мышей, — сказалъ Ферфаксовъ.

— Ну эти попали съ ящиками съ мукой со «Мстителя». Оне того же порядка, что и мы. Но бабочка… Откуда она?…

— Какъ интересно наблюдать зарожденiе флоры и фауны на острову, где несколько летъ тому назадъ ничего не было.

— Такъ когда то было и на всей нашей земле.

— Да, если верить матерiалистамъ и считать теорiю Дарвина за непреложную истину.

— Но она давно уже опровергнута. Ей верятъ только такiя тупицы, о которыхъ, помните, намъ разсказывалъ полковникъ Субботинъ.

Ферфаксовъ, наконецъ, поймалъ бабочку и бережно передалъ ее Ардаганскому.

— Отнесите ее осторожненько, Михако, подальше и положите въ траву, да крылышки ей не помните.

— Однако, господа, откуда нибудь все это берется? Какая то теорiя зарожденiя видовъ должна быть, — сказалъ Кобылинъ.

Ферфаксовъ быстро обернулся къ говорившему. Милое смущенiе загорелось на его смугломъ, не стареющемъ лице.

— Какъ какая то теорiя, — сказалъ онъ срывающимся отъ волненiя голосомъ. — Не теорiя, но точное знанiе. Жизнь всему живущему послалъ Тотъ, о Комъ поетъ псалмопевецъ Давидъ: — «Господь творитъ все, что хочетъ, на небесахъ и на земле, на моряхъ и во всехъ безднахъ. Возводитъ облака отъ края земли, творитъ молнiи при дожде, изводитъ ветеръ изъ хранилищъ Своихъ…».

— Ветеръ изъ хранилищъ, — съ глубокою иронiей сказалъ Мишель Строговъ. — Какой же авторитетъ Давидъ… Да и былъ ли онъ когда?…

Ферфаксовъ смутился. Этотъ самоуверенный молодой человекъ не нравился Ферфаксову, но оборвать его онъ при своей тонкой деликатностй не могъ. Какъ оборвать?… Онъ былъ сыномъ полковника Нордекова, съ кемъ онъ вместе пережилъ такiя страшныя и незабываемыя минуты на берегу Сены. Ферфаксовъ зналъ всю исторiю Мишеля. Онъ жалелъ его. Сколько разъ онъ хотелъ подойти къ его ожесточенному сердцу съ тихими словами любви и участiя и понималъ, что разобьются его слова о насмешливую самоуверенность и холодную самовлюбленность Мишеля.