Потомъ увлекательно, молитвенно, несказанно красиво и съ большимъ подъемомъ Гласовскiй хоръ пелъ:

— «съ нами Богъ, разумейте, языци и покоряйтеся, яко съ нами Богъ» …

Отвесные лучи солнца упадавшiе на крышу навеса давали внизу густую синюю тень. Лица певцовъ были сосредоточены и серьезны. Каждый понималъ, что подвигъ спасенiя Родины начался. Передъ хористами былъ только черный кругъ радiо прiемника — имъ казалось, что вся Россiя, весь мiръ ихъ слушали. Они никогда еще не испытывали такого нервнаго подъема. Никогда не было ихъ пенiе такъ вдохновенно и не лилось такъ отъ самаго сердца. Имъ казалось, что ихъ голоса мчатся за теми серебряными птицами, что сегодня утромъ улетели на северо-востокъ, что они догоняютъ ихъ, что они имъ помогаютъ, несутъ имъ силу и власть победы.

На другой день еще новая партiя въ десять летательныхъ машинъ съ такою же торжественностью, молчаливою простотою направилась въ указанныя капитаномъ Немо места.

Лагерь на острову Россiйскомъ пустелъ.

XIV

Съ отъездомъ «мужчинъ», какъ называла Ольга Сергеевна мужа и сына, жизнь на вилле «Les Coccinelles» круто изменилась.

Физическiй законъ, что природа не терпитъ пустоты, повидимому относился и къ пустымъ квартирамъ. He прошло и недели после отъезда Агафошкина, какъ въ его подвальную мастерскую вселилась французская семья Боннейлей, состоявшая изъ постоянно пьянаго мужа, беременной жены и двухъ маленькихъ детей. A еще черезъ два дня хозяинъ сдалъ комнату-гробъ Мишеля Строгова молодой француженке Софи Земпель, студентке изъ Сорбонны.

— Конечно — жидовка, — сказала про новую жилицу Ольга Сергеевна.

— Ну что же что еврейка, — сказала мамочка. — Былъ бы хорошiй человекъ. И Леночка не такъ одинока будетъ. Можетъ съ нею и науками заинтересуется.

По «мужчинамъ», первое по крайней мере время, не очень скучали. Было даже какъ то легче и свободнее. Полковникъ не раздражалъ Ольгу Сергеевну своимъ параднымъ видомъ, Мишель Строговъ не мешалъ глупыми выходками. Мамочке тоже стало легче: — можно было не готовить обеда на всехъ, а ограничиваться кофе и круассанами. По настоящему скучала по полковнику только одна Топси. Она искренно скулила по нему, но ей не верили.

— Это она щенятъ не можетъ забыть, — говорила мамочка.

Топси виновато, улыбалась и думала: — «дались имъ эти щенята, совсемъ они не понимаютъ собачьихъ чувствъ». Она по прежнему бегала по утрамъ за газетой, но теперь приносила газету мамочке, которая равнодушно брала ее и откладывала до своего кофе. Было Топси скучно и безъ стараго Нифонта Ивановича. Собака чувствовала въ немъ вернаго друга.

Софи Земпель какъ то очень скоро сумела втереться въ семью Нордековыхъ. Это была услужливая и любезная девушка неопределенныхъ летъ. Она съ интересомъ и охотою слушала Леночкины разсказы о жизни въ Советской республике, но ничему не возмущалась.

— Это потому, — говорила Ольга Сергеевна, — что она не понимаетъ. Испытала бы на своей шкуре, такъ стала бы понимать.

— Все таки милая девушка, — сказала мамочка. — Ты посмотри вотъ и еврейка, а какая услужливая. И въ лавку сходитъ, за трудъ себе не сочтетъ и Леночку обещала въ Сорбонну сводить. Все ума наберется сколько нибудь. Наша бы, разве такъ поступила бы?

Наша — это разумелось — Русская.

Леночка была въ восторге отъ новой подруги. Отъ детства осталось у ней преклоненiе передъ иностранцами.