Ольга Сергеевна подошла къ образу и опустилась на колени. Еще не склоняя головы, она оглянула церковь. Ей часто раньше представлялось, что это не настоящая церковь. Сейчасъ она поняла, что именно въ этой простоте нищенски бедно убраннаго храма съ простымъ холщевымъ иконостасомъ, съ печатанными на бумаге образами и есть свидетельство, что здесь незримо присутствуетъ Господь. Именно это и есть настоящая церковь. Она создана не тщеславiемъ людскимъ, не отъ избытка и изобилiя, а отъ нищеты. Это лепта вдовицы, такъ благосклонно принятая Христомъ. Ее созидала глубокая вера. На нее давали, отказывая себе въ необходимомъ, украшать ее приходили люди, валившiеся съ ногъ отъ усталости после дня, проведеннаго въ тяжкой, непосильной и непривычной работе.

Ольга Сергеевна умилилась. Она нагнулась въ земномъ поклоне передъ Матерью Бога и поняла, что Богъ ее услышитъ. Она хотела молиться, но почувствовала, что не можетъ молиться, не покаявшись. Она такъ была виновата передъ мужемъ и сыномъ.

«Онъ правъ … Онъ, а не я … И отступленiя «по стратегическимъ соображенiямъ» … А, если и точно такъ надо было? Нельзя было иначе? Почему онъ виноватъ, когда все такъ делали. Такъ было надо …. Такъ было отъ Бога … Прости меня, Боже, Святая Матерь, попроси у Господа, Сына Твоего, мне прощенiе. И прiятiе революцiи … Какъ же онъ могъ не прiять ее, когда все, и самъ Государь ее приняли? … Я … Я была не права. Господи прости меня. Георгiй, ты слышишь, прости меня… И теперь эти ихъ полковыя объединенiя, полковой музей, собранiя, — это служенiе Родине, а я только о себе и думала. Они себя забывали. Они отъ своего малаго личнаго отдавали идее … Они подлинно были герои. Господи, прости меня. Георгiй, ты слышишь, Георгiй, я… я была не права … Прости меня, Георгiй».

Она прижалась лбомъ къ полу, где лежалъ маленькiй дешевый коврикъ и долго не разгибала спину. Она чувствовала боль въ пояснице. Эта боль ее радовала. Она приподняла голову, перекрестилась и подумала: — «и то, что Шура сталъ Мишелемъ Строговымъ, разве онъ виноватъ? Я не должна была его оставлять и, когда онъ вернулся, я должна была влiять на него … Я съ нимъ даже мало разговаривала. Все некогда …. Все устала … Раздражалъ онъ меня и не могла я съ нимъ спорить …. Шура, прости меня» …

Она, не поднимая головы, ощутила, какъ подле нея кто-то тихо опустился на колени. И она знала, что это была Лидiя Петровна. Она сквозь бегущiя мысли и молитвы слышала движенiе въ храме. Должно быть свщенникъ прошелъ въ алтарь, чтецъ на клиросе шелестелъ листами книгъ. Запахъ ладана сталъ заглушать благоуханiе нарциссовъ. Раздували въ алтаре кадило.

Ольга Сергеевна, не вставая съ коленъ, выпрямилась. Большими, покрытыми слезною пленкой глазами она смотрела, какъ подле нея Парчевская убирала принесенными свежими, и все белыми, нарциссами образъ. Сзади Парчевской протянулась тоненькая худая ручка, и Ольга Сергеевна по ней узнала — Анеля принесла пучекъ розъ. Было въ этомъ украшенiи цветами образа что-то такое трогательное, красивое, удивительно милое и полное такой чистой веры, что Ольга Сергеевна съ трудомъ удержала рыданiе.

Когда служба кончилась, Парчевская и Ферфаксова, подошли къ Ольге Сергеевне. Оне предлагали отслужить общую панихиду. Хотя общество и обязалось въ случае несчастiя платить пенсiю, но могло ли общество предвидеть, что все погибнутъ? У нихъ не было письменнаго контракта и какъ и где искать съ общества, о которомъ оне ничего не знали. Будущее было неизвестно и нужно было быть экономными.

— Милая, вы ничего не имеете противъ, отслужить сообща, вы, Анеля и я сейчасъ скромненько и безъ певчихъ панихиду по нашимъ погибшимъ, — сказала Лидiя Петровна.