Эти лекцiи, все исключительно матерiалистическiя, — такой подборъ делала Софи Земпель, — говорили Леночке, что, если во Францiи и нетъ того богоборчества, которое она наблюдала въ советской республике, то есть, пожалуй, еще худшее, игнорированiе, забвенiе Бога, отрицанiе надобности въ Немъ, въ Его помощи.

Наука все объясняла, наука до всего дошла и все собою покрывала.

Эта наука, безпорядочныя, безалаберныя лекцiи, прослушанныя Леночкой въ Сорбонне, упали на ея изуродованную душу, какъ дрожжи въ тесто. Въ ней произошелъ переломъ и создалась своя теорiя жизни и смерти, тоже своего рода «винтики», какiе были у Неонилы Львовны. Много способствовалъ этому и кинематографъ, посещаемый ею по вечерамъ. Она видела говорящiя тени на экране. И ей становилось страшно. Особенно жутко было, когда она знала, что артистъ или артистка, показываемые на экране, умерли. А она слышала ихъ голосъ, видела образъ, двигавшiйся по полотну. Она выходила въ толпе изъ кинематографа, спешила на подземную дорогу, мчалась къ своему вокзалу, чтобы ехать домой, а сама брезгливо жалась отъ людей. Ей казалось, что она чувствуетъ запахъ тленiя ихъ телъ, совсемъ, какъ тогда, когда она на салазкахъ везла полуразложившiйся трупъ матери, чтобы зарыть его на кладбище города Троцка. Ей казалось, что жизни собственно и нетъ. Это не живые люди ее окружаютъ, но тени, какъ въ кинематографе. Людскiя тени прошли и проходятъ безконечными вереницами по улицамъ мiрового города, появляются и исчезаютъ. И вотъ тотъ, что только что, выходя изъ вагона, толкнулъ ее, онъ испарится въ ночномъ тумане и исчезнетъ навсегда. Изъ какой-то гадкой слизи возникали люди и разваливались, распадались опять въ вонючую слизь. Эта мысль стала ее преследовать и уже было не до миллiоновъ. Стало страшно жить.

На обширномъ дворе Сорбонны Леночка видела разноплеменную молодежь, съ веселымъ говоромъ разбегавшуюся по гулкимъ корридорамъ и обширнымъ аудиторiямъ. Она видела негровъ и китайцевъ, англичанокъ и американокъ, учившихся вместе, слушавшихъ лекцiи. Между многими было дружное товарищество. Ихъ шутки, ихъ смехъ, озабоченная беготня, вся ихъ шумная толпа напомнили Леночке советскiе ВУЗ-ы, но только не было среди нихъ советскаго озлобленiя. Все были более или менее хорошо одеты, и шутки и шалости этой молодежи были приличны. Леночка поняла, что тутъ, хотя у многихъ были «ами», нельзя было съ ними обойтись просто и отдаться, какъ говорилось у советской молодежи «безъ черемухи», или попросить сделать ребенка.

Въ полдень Леночка и Софи мчались на громыхающемъ автобусе, или въ душномъ вагоне подземной дороги куда-то за Этуаль, въ недешевый ресторанъ, где ожидалъ ихъ «ами» Софи. Подле Сорбонны, въ Латинскомъ квартале, было сколько угодно маленъкихъ и такихъ, казалось, Леночке, симпатичныхъ студенческихъ ресторановъ и столовокъ, были и более роскошные, но дешевые рестораны «Дюваля», но Софи и ея «ами» облюбовали Русскiй ресторанъ и ехали въ него въ шумной полуденной Парижской толпе, торопящейся завтракать.

Оне выскакивали у Этуали и, если шелъ дождь, забегали подъ громаду Трiумфальной арки и стояли тамъ подле каменной плиты, уложенной вянущими венками и букетами. Леночка со страхомъ смотрела, какъ металось где-то въ глубине неугасимое пламя. Ей казалось, что это душа солдата сгораетъ тамъ и не можетъ найти покоя. Она думала: «значитъ, душа-то есть».

Оне спускались по широкому проспекту круто внизъ и входили въ маленькую, тесную, узкую уличку. У панели длиннымъ рядомъ стояли машины такси. Черезъ тесную дверь оне попадали въ Русскiй ресторанъ. За узкими, длинными столами вдоль стены на диванахъ-скамьяхъ рядами сидели люди. И было такъ тесно, какъ въ советской столовке. Было сумрачно и душно. Глухой гулъ и гомонъ голосовъ поражалъ после притихшей въ тюлуденномъ отдыхе улички. Отъ табачнаго дыма першило въ горле. Но на столахъ были белыя скатерти и вежливая прислуга во фракахъ — какъ эти фраки первое время казались смешными Леночке — спрашивала, наклоняясь надъ ухомъ:

— Вамъ борща, или пирогъ съ вязигой? Какой напитокъ прикажете? Пиво или квасъ?

Жанъ, «ами» Софи, ожидалъ ихъ и берегъ имъ места.