— Вамъ борща, или пирогъ съ вязигой? Какой напитокъ прикажете? Пиво или квасъ?

Жанъ, «ами» Софи, ожидалъ ихъ и берегъ имъ места. Онъ кричалъ:

— Квасъ … квасъ … Donnez-moi du kwass!.. Странный человекъ былъ этотъ Жанъ. Онъ былъ французъ, но хорошо говорилъ по Русски и зналъ Россiю. Онъ былъ темный брюнетъ и, какъ тщательно онъ ни брился, его щеки и подбородокъ были покрыты гладкой синевой. Подъ самыми ноздрями торчали две крошечныя кисточки, точно не совсемъ опрятенъ былъ носъ. Лицо было безъ морщинъ, бледное съ нездоровыми пятнами и прыщами. Онъ носилъ большiя круглыя очки въ черной роговой оправе. Прислуга ресторана называла его американцемъ и пыталась заговаривать съ нимъ по-англiйски. Леночка никакъ не могла определить, ни сколько ему летъ, ни правда-ли, что онъ былъ французъ. Ему можно было дать и двадцать пять и все сорокъ. Леночка определила его по советски: «комиссаръ» въ какомъ-нибудь хозяйственномъ учрежденiи. Здесь онъ могъ быть и адвокатомъ и приказчикомъ, могъ быть и просто спекулянтомъ, или бирже-вымъ зайцемъ. Софи никогда не говорила, кто такое ея «ами». Леночка не решалась спросить, кто онъ.

Сидели такъ тесно, что касались коленями другъ друга. Леночка оглядывала ресторанъ. Въ углу подъ аркой висела икона въ фольге. Противъ Леночки, на стене, въ рамочкахъ были развешаны раскрашенныя литографiи, изображавшiя Русскихъ солдатъ въ старыхъ формахъ. Наискось отъ Леночки у стены сиделъ желчный человекъ, обросшiй косматой, черной бородой, съ громадными, верно видавшими нечеловеческiя муки, страдающими глазами. Онъ волновался, что ему долго не подавали кофе. И кофе ему подали въ какомъ-то странномъ приборе изъ стекла, напоминавшемъ химическую колбу. Въ немъ на спиртовой лампочке кипятили воду. Рядомъ съ Леночкой была хорошенькая светлая блондинка съ подщипанными бровями и большими выпуклыми, карими Русскими глазами. Она разсказывала скромно одетой бдюнетке, сидевшей рядомъ съ нею, про какую-то Муру, устраивавшую прошлое Рождество елку, и какъ упала съ елки свеча и сгорела скатерть на столе.

— Мура, конечно, очень огорчилась, — слышала Леночка свежiй голосъ блондинки сквозь гулъ ресторана. — Понимаешь … Такая непрiятность …. Надо выйти изъ положенiя …

Желчный бородачъ дымящейся папиросой тыкалъ въ кофейный приборъ и сердито говорилъ лакею во фраке:

— He закипаетъ вашъ кофе … А мне ехать надо … Понимаете, ехать надо.

Пожилая, гладко причесанная женщина, съ такимъ прiятнымъ Русскимъ лицомъ, что Леночка загляделась на нее, стояла въ глубине, подъ иконой, у входа въ тесную гардеробную и внимательно смотрела, кто встаетъ, чтобы быстро подать пальто и шляпу съ тростью.

Въ этой тесноте, за тарелкой борща, на Леночку находила откровенность, и она охотно разсказывала Софи и ея «ами» про свою советскую жизнь, про прiездъ въ Парижъ и какъ она все нашла въ Париже не такимъ, какъ ей казалось въ Ленинграде. Она разсказывала пра бабушку съ ея «винтиками», про полковника и про Мишеля Строгова. Ей казалось теперь смешнымъ ея увлеченiе Мишелемъ и мечты о миллiонахъ. Сорбонна съ ея лекцiями показали ей другую жизнь. Она вдругъ умолкала и прислушивалась. Ей казалось, что на мгновенiе смолкалъ и гулъ многихъ голосовъ. Время на мигъ точно останавливалось.

«Если время подчинить себе«, - думала Леночка, — «и допустимъ такъ: каждая секунда, что отбиваетъ пульсъ у меня въ руке, есть годъ, но только для другихъ, а не для меня».

Она смотрела на Жана. Ей казалось, что она видитъ, какъ на ея глазахъ быстро стареетъ лицо Жана… Оно покрывается морщинами, желтеетъ; поседели и полысели виски, стали падать волосы и уже стало лицо мертвымъ, потемнело, стало облезать … Какое ужасное зрелище.