— Милая, вы ничего не имеете противъ, отслужить сообща, вы, Анеля и я сейчасъ скромненько и безъ певчихъ панихиду по нашимъ погибшимъ, — сказала Лидiя Петровна.

— Конечно, конечно, — ответила Ольга Сергеевна. — Но, можетъ быть, это неправда. Газеты такъ много врутъ.

— Ахъ, милая, далъ бы Богъ! Но панихида и по живымъ, такъ говорятъ, никогда не повредитъ.

Въ опустевшей церкви оне служили панихиду. Батюшка возносилъ моленiя проникновенно и красиво. Дiаконъ — Ольга Сергеевна теперь совсемъ забыла, что онъ уланскiй штабсъ-ротмистръ, — пелъ за хоръ, не всегда въ тонъ и не все верно, но съ такимъ чувствомъ, что Ольга Сергеевна искренно и, уже не скрывая своихъ слезъ, плакала, и плакали съ нею Анеля и Лидiя Петровна.

Когда дiаконъ сладкимъ баскомъ заливался: «Бога никто же, виде нигде же, на Hero же ангельскiя не смеютъ взирати», Ольга Сергеевна чувствовала трепетъ во всемъ теле. Она не видела Бога, но ощущала всею душою своею Его незримое присутствiе и понимала, какъ она ошибалась, считая, что это не настоящее. Все: и

церковь и дiаконъ было именно настоящее, такое, какъ надо, угодное Богу.

Она шла домой съ поднятою головой, уверенная, что Господь услышалъ ея молитвы и что вотъ сейчасъ, Онъ пошлетъ ей какое-то знаменiе и скажетъ ей, что самое ужасное, что можетъ быть въ жизни — уходъ человека близкаго навсегда, такъ что ужъ никогда и никакъ его и не увидишь, ее миновало.

Въ тупичке ихъ переулка она встретилась съ редкимъ гостемъ виллы «Les Coccinelles» — почтальономъ. Онъ сказалъ, что у него для нея есть денежный переводъ, и вернулся съ нею на дачу.

Почтальонъ принесъ обусловленные пенсiонные тысячу франковъ за мужа и пятьсотъ за сына.

Ольга Сергеевна приняла деньги, росписалась на карточке, дала почтальону на чай и, не отвечая на разспросы мамочки, прошла въ свою комнату. Ей надо было собраться съ мыслями.

Что все это значило?.. Они погибли … Но тогда что же значила и чего стоила ея молитва? Они не могли погибнуть … Общество выплачиваетъ пенсiи … Что же это за такое честное и богатое общество, не стесняющееся въ расходахъ и, безъ напоминанiя, безъ просьбъ, безъ суда платящее то, что обязалось, безъ писаннаго контракта? Если все они погибли, такъ и концы въ воду. Кто же тогда платитъ? Это выходило совсемъ не по современному. Слишкомъ по старинному честно. He практично честно. А что если ея первая догадка была правильна и общество «Атлантида» совсемъ не кинематографическое общество, но общество политическое, и она получаетъ пенсiю за погубленныхъ людей … отъ большевиковъ … Большевики станутъ платить деньги за убитыхъ ими людей! О! Никогда!.. Ну, а если?.. Это нечто совсемъ непонятное, что-то вроде пресловутаго «треста?»..

Ольга Сергеевна вынула изъ сумочки деньги и пересмотрела ихъ. Ей пришла въ голову дикая мысль, что большевицкiя деньги должны быть особенныя. Но деньги были, какъ всегда деньги съ почты, — старенькiе, исколотые булавками, сотенные, пестрые, засаленные билеты и ничего въ нихъ страшнаго не было.

Но почему-то эти деньги укрепили зародившуюся въ Ольге Сергеевне надежду, что ея мужъ и сынъ живы и уверенность, что они поехали на большое политическое дело, о которомъ надо молчать.

XVI

Леночка быстро сдружилась съ новой жилицей, Софи Земпель. Оне стали «ами». Это трогало Леночку. По предложенiю Земпель оне вместе ездили въ Сорбонну, и Леночка, изъ пятаго въ десятое понимая то, что тамъ читалось, съ увлеченiемъ слушала самыя разнообразныя лекцiи. Она просвещалась въ Ассиро-Вавилонскомъ искусстве, слушала о Португальской поэзiи, о банковскихъ операцiяхъ и разъ даже прослушала лекцiю о «кривыхъ второго порядка».