– Расскажи мне историю их любви, пожалуйста, – попросил я, когда мы наконец устало развалились на широченной постели.

– Они встретились очень давно и в весьма далеком отсюда будущем, – начала свой рассказ Глория. – И сразу отлично поладили. А в один прекрасный день узнали, что заранее предназначались друг для друга – в целях сохранения генетического фонда «божественных». Это, похоже, был один из тех случаев, когда что‑то тебе очень нравится, но только до тех пор, пока тебе не говорят, что ты это делать ОБЯЗАН. И тут же их любовь утратила весь свой пыл. А может, их бурная страсть напоминала пороховой погреб, куда попала искра нежелательной информации… Так или иначе, они поссорились. Вот Адам, ничего не сказав ей об этом нашем проекте – о Luogo Nero, – взял и просто исчез из ее жизни.

– Минуточку, – сказал я. – Но что им стоило пожертвовать несколько собственных клеток во имя того проекта? И рвать отношения не было бы никакой необходимости.

– Нет, их все это раздражало. Не знаю, то ли у них обоих такой невроз, то ли это проявление неких особенностей кошачьего интеллекта… Не желают они что‑либо делать по принуждению, и точка! Я, например, знаю, что такое положение вещей для меня тоже было бы далеко не безразлично, как и для большей части представителей моего народа, впрочем, но вы, грейлонцы, по слухам, даже превозносите покорность чужой воле как добродетель…

Я повернулся и посмотрел ей прямо в глаза.

– Вот так‑то, – сказала она. Я кивнул и спросил:

– «Грейлон» – это, кажется, одно из тех слов, которые Урсула употребляла, характеризуя меня?

– Да. В значении «людской, человеческий». Но у него есть и несколько дополнительных значений.

– Какие?

– Сперва постарайся понять, что такая оптимальная модель человеческого существа, как ты, в отдаленном прошлом встречалась достаточно редко – как и в отдаленном будущем. А боровшихся за сохранение именно этой модели считали расовыми пуристами высшей пробы.

– Но все равно ваши народы – кошки, змеи, лисы, мангусты – так или иначе окажутся когда‑нибудь в том же положении. Раз вы не можете смешиваться и давать потомство, то и у вас имеет место борьба за чистоту расы, хотите вы этого или нет.

– Это верно. Однако у грейлонцев – которые так долго трудились над сохранением собственной расы и восхищались этим – имеется и некая идеологическая составляющая. То есть вполне определенная исходная форма человека считается наилучшей, а остальные сочтены неполноценными.

Я улыбнулся:

– И мы, разумеется, не беременеем от змей, кошек, мангустов, лис – да мало ли от кого еще! – которые точно так же считают свою форму наилучшей.

Глория несколько минут помолчала, затем сказала:

– У каждого народа найдутся отдельные представители, всегда готовые в это поверить.

– Но когда так поступают грейлонцы, это считается дурным, верно? – сказал я. – Потому‑то они, вероятно, и играют в вашей мифологии роль этаких демонов – склонных к диктаторству существ, с которыми вы вынуждены были бороться, чтобы обрести свободу. Так что гордость просто должна была стать добродетелью, если уж демоны ее обрели.

– Они сделали все, что было в их силах, и даже более того, в области генной инженерии, кло‑нирования и создания специальных обучающих программ, дабы стать суперрасой, такой, которая действительно превосходит все прочие. Последние настоящие люди – это памятники понятию превосходства, которые они сами же и создали.

Я засмеялся.

– Разве это так уж сильно отличается от того, как ваши ученые отбирали, скрещивали, снова занимались селекцией и снова кроили и перекраивали, стремясь создать ваших «божественных»? Скорее похоже на то, что вы просто украли это понятие у тех, кто хотел бы видеть таким «божественным» весь свой народ – и при том сохранить внутри его абсолютную демократию.