– Я достаточно хорошо помню это.

– Мне было шестнадцать, когда пало Царство Божье Дар Мопина. – В ее голосе эхом отдавалась давняя боль. – Когда на Патри и в колониях стали откровенно ненавидеть Смотрителей. А тебе сколько тогда было? Десять?

– Одиннадцать.

– Одиннадцать. Значит, тогда ты ещё мог пребывать в спокойной неизвестности, как в уютной колыбели. – Она покачала головой. – К тому времени я уже достаточно долго пробыла в мире, который лежал далеко за пределами мира Смотрителей. По сути дела, Дар Мопин приказал нам так поступить. «Разве вы не понимаете, что святые от Бога должны быть судьями миру?» – это была одна из его любимых фраз. Я жила за пределами поселения. У меня было много… друзей.

Каландра опустила взор и уставилась на плитку, невольно подняв руку и смахнув невидимую слезу.

– В ту пору мне было шестнадцать, Джилид. Я… я не могла спокойно переносить ненависть и отвращение к себе, которые чувствовала буквально на каждом шагу. Как не могла поверить в то, что Бог, состоящий из одной только любви Бог, мог позволить пасть так низко такому талантливому человеку, как Дар Мопин.

Я машинально облизнул губы.

– Мы – создания, которые вольны в своих поступках. Бог позволяет нам обернуть наши способности и во вред ему, и во благо.

– Мне приходилось слышать похожую аргументацию, – ответила Каландра, недоверчиво качая головой. – Но она ничего не изменит и не может изменить. Я была слишком сильно поколеблена в своей убежденности, а другие Смотрители слишком углубились в процесс саморазрушения, чтобы обращать внимание на кризис веры какой‑то шестнадцатилетней девчушки. И я ушла от них, как только почувствовала, что могу сделать это.

– И с тех пор тебя носит по свету?

На её лице появилась горькая улыбка.

– Но это вот‑вот должно закончиться, не так ли? После того, как усядусь за «Пульт Мертвеца», я уже не побегаю.

– Каландра…

– Думаешь, это будет расплатой за мое неверие? – чуть дрожащим голосом спросила она. – Считаешь, что Бог сочтет ересью тот случай, когда у меня было больше вопросов, чем ответов на них?

– Если бы Бог был таким нетерпеливым, он давно смял бы всю нашу Вселенную, как бумажку, и бросил её в шкаф. – Я вздохнул. – Нужно верить в то, что есть вещи, которые всегда были и останутся под Его контролем. Даже в тех случаях, когда нам не совсем ясно, контролирует он их или нет.

Она снова подняла на меня глаза.

– Почему же ты в таком случае сбежал?

– Когда‑то я дал себе обет никому и никогда об этом не рассказывать… Я сбежал из Каны потому, что принятый там способ зарабатывания денег был мне не по душе, а мне хотелось делать деньги.

Каландра очень долго смотрела на меня.

– Я тебе не верю.

– Любой в Кане в это верит. – Внезапно я почувствовал укол боли. А мне казалось, что я уже утратил способность болезненно реагировать на эти воспоминания.

– В таком случае, они давно тебя не видели, не так ли?

Я недоуменно пожал плечами.

– Лет девять, наверное.

Её взгляд стал твёрже.

– Не лги, Джилид. Дар Мопин и его люди достаточно мне лгали, и я не желаю, чтобы меня и дальше продолжали обманывать.

– Работая на Келси‑Рамоса, я имею сто пятьдесят тысяч в год.

– Мне приходилось жить на шесть тысяч.

– А мне на пять.

Помолчав, она медленно кивнула:

– Кто об этом знает?

– Старейшина Каны, больше никто.