– Я тоже. Мои учителя в Бетеле на всю жизнь сумели вбить мне это в голову. А тебе когда‑нибудь приходилось задавать себе вопрос о том, живешь ли ты в соответствии с их ожиданиями? Знаешь, такие вопросы обычно приходят поздно ночью, когда лежишь без сна и рассуждаешь.

– Не один, а сотни раз, – я судорожно сглотнул.

– Вот и со мной то же самое, – продолжала она. – Сколько раз я повторяла про себя, что и пытаться не буду, но всегда пыталась, иногда бессознательно, каким‑то краешком разума. Меня успокаивала мысль о том, что я еще молода, что у меня остаётся уйма времени для того, чтобы, действительно, чего‑то добиться, что‑то совершить, что‑то великое… Теперь же мне стареть не хочется.

Я отчаянно ломал себе голову, как и чем её успокоить.

– Мне очень жаль, что всё так выходит, – единственное, что я мог сказать.

Она взглянула на меня.

– Не жалей. Разве ты не видишь? Весь этот новый для нас мир – её рука обвела росшие поблизости гремучники – ведь он фактически нами преподнесен человечеству. Разве могла я когда‑нибудь даже мечтать о таком? Ведь мы, Джилид, действительно, в буквальном смысле изменили историю человечества.

Я посмотрел туда, куда она показала – на беловато‑мутные силуэты, маячившие во тьме, куда едва доходил свет от ламп освещения.

– Вероятно, это так и есть. Но, оказались мы здесь или нет, кто‑нибудь все равно сумел бы открыть их, это лишь вопрос времени.

Она фыркнула.

– Что значит кто‑нибудь? Халлоа? Ну, знаешь, их вполне устраивало сидение тут и возможность непосредственного обращения к Богу. Они никогда и не подумали бы о том, что здесь существует какая‑то взаимосвязь.

С небес на нас взирает Господь наш и видит всех нас – детей Адама, оттуда, где он восседает, видит он всех на земле обитающих, он в их сердцах, лишь он понимает, что деяния их…

– Ты можешь представить себе историю человечества, если бы все было действительно так? – тихо спросил я.

– Гремучники вряд ли вписываются в популярную концепцию ангелов, – с мрачновато‑торжественным юмором заявила Каландра.

У меня это вызвало улыбку и одновременно будто озарило, подобно ослепительной молнии.

С небес на нас взирает Господь наш…

– Бог есть на небесах, Каландра, – возбужденно зашептал я. – В этом всё и дело! В этом!

Она в изумлении уставилась на меня.

– В чём?

– Пойдём! – Схватив ее за руку, я буквально потащил ее за собой к стоявшим невдалеке офицерам Службы безопасности. – Мне срочно нужен телефон! Как можно быстрее! – крикнул я им.

Мне тут же передали аппарат.

– Как мне вызвать доктора Айзенштадта? – задыхаясь, обратился я к одному из них, сжав небольшой аппарат в дрожащих руках. Ведь я же видел, чувствовал, это было так… явственно…

Один из офицеров быстро набрал нужный код, и через секунду на большом панорамном дисплее, установленном здесь для общественных нужд, возникло лицо Айзенштадта.

– Слушаю вас?

– Это Бенедар, – представился я. – Где сейчас адмирал Фрейтаг?

Он растерянно моргал, явно поставленный в тупик этим неожиданным вопросом.

– Полагаю, что на Солитэре.

– Вызовите его. Позвоните ему, – стал просить его я. – Вызовите его сюда, – сопровождавшие нас были, казалось, изумлены не меньше, чем Айзенштадт. – После того, как он вылетит сюда, будет лучше, если все контакты этого места с внешним миром будут на время прерваны. Мы не можем быть уверены в том, нет ли у Айкмана и здесь своего источника информации, а эта информация не должна дойти до него.