– Сердцебиение постепенно приходит в норму, и кровяное давление нормальное. Что до функций головного мозга… – Я посмотрел в глаза Эдамсу. – Зрачки реагируют на свет нормально и… я не вижу никаких признаков испытываемой им боли.

– Нет, нет, у меня ничего не болит, – подтвердил Эдамс, все еще задыхаясь. – Просто мне надо чуть‑чуть передохнуть.

Мы с Куцко переглянулись… я знал, что он думал в этот момент.

– Мы можем проделать остаток пути поэтапно, – со всей возможной непреклонностью заявил я. – Нам осталось всего пятнадцать минут пути до пришельцев. А теперь мы можем дать ему отдохнуть и затем продолжим.

– А как же твои переговоры с захватчиками? – не соглашался он. – Они тоже будут происходить пятиминутными кусками?

– Если в этом возникнет необходимость, то – да, – ответил я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. Всякая ложь в данной ситуации была бы излишней, да и гремучники, скорее всего, не подслушивали нас… но теперь, когда оставалось еще так много неясностей, я предпочел всё же побыть излишне осторожным.

Как же быстро я обучился, причем овладел в совершенстве этим хитрым искусством вранья.

Есть пути, которые могут показаться прямыми и честными, но ведут они к смерти…

– Кроме того, – добавил я, – существует необходимость разбить наши беседы с пришельцами на небольшие отрезки. Они ведь промчатся мимо нас на двенадцати процентах от световой, ты что, забыл об этом?

Он поморщился, но в этот момент, по крайней мере, хоть постарался мне поверить.

– Хорошо, – наконец, произнес он. – Мы дадим ему время. Может быть, предложить ему этой знаменитой микстурки доктора Айзенштадта. Посмотришь, как быстро он очухается.

Я невольно взглянул на Эдамса. Если он и сумел заметить что‑то невысказанное Куцко, некое «а если нет», то виду не подал.

– Согласен, – кивнул я. В очередной раз у меня свело живот. «А если нет… », то кто‑нибудь из нас – либо я, либо Куцко не вернётся на Солитэр.

Нам пришлось прождать чуть больше часа… время, которое навсегда запечатлелось в моей памяти.

И не потому, что тогда произошло что‑то особенное. Наоборот, наиболее яркой отличительной чертой этого промежутка времени была скука, причем смертная. Погруженный в свои мысли и страхи перед тем, что нам предстояло, никто из нас не имел охоты разговаривать друг с другом, и поскольку всё оборудование для связи уже было готово, делать нам было совершенно нечего. Я уже не помню, сколько тысяч раз я подплывал к замершим в том же положении индикаторам или сколько миллионов минут провел перед экраном панорамного обзора, разглядывая звезды и до боли в глазах вглядываясь в тот несчастный астероид, болтавшийся у нас на привязи.

Но моим главным занятием было перебороть чудовищный ужас, сковывавший меня.

Не страх! Его я предвидел, к нему подготовился. Но по мере истечения минут, мысли мои менялись и по своему составу, и по направлению и в конце концов сосредоточились на страшной картине внезапного нападения на нас чужих кораблей. И не помогало никакое напоминание о том, что эти корабли в двух годах пути, если судить по их скорости в нормальном пространстве – мое чутьё уже готово было подсказать мне, что до нас им оставалось лететь пятнадцать  минут. Страх был совершенно иррациональным, и, несмотря на то, что я постоянно внушал себе, что не может  быть никаких оснований для него, это мало что меняло, разве что усугубляло мой стыд демонстрировать свои переживания другим. И не один раз я говорил себе, что причиной этого состояния вполне могут быть и сами гремучники, ведь это именно они создавали у меня плохое настроение в камере Службы безопасности.