— Я бы добавил еще и сулему, — заметил Завьялов.

— Сулему? — нахмурился Иван Павлович. — То есть хлорид ртути?

— Ее самую.

— Нельзя! Это яд!

— Да он еще учить меня будет! — хмыкнул Завьялов, подбоченившись.

— Степан Григорьевич, поймите, ртуть — это яд. Ее нельзя…

— Все правильно. Яд, который отравит заразу.

Иван Палыч тяжело вздохнул, не понимая, как еще донести до этого упертого барана простую истину.

— Степан Григорьевич, сулема закончилась, — совсем тихо пискнула Женя.

— Как кончилась?

— На складе нет.

— Ваше счастье, Иван Палыч, — бросил тот. — Без сулемы обойдемся.

Доктор глянул на медсестру, и та заговорщически подмигнула. Вот ведь лиса! Соврала! Чтобы не травить ртутью пациента — соврала!

Иван Палыч едва заметно улыбнулся и кивнул.

— Проведем ревизию, — продолжил он. — Посмотрим, что с надкостницей.

Санитар захрипел, пытаясь подняться. Ему тут же подложили под голову свернутый бушлат, дали вдохнуть спирта с ваты, после чего ввели начальную дозу эфира — и он вскоре затих, дыхание замедлилось.

Иван Палыч вложил в рану анатомический пинцет.

— Есть занесённая грязь. Металл тоже в мышцах. Нужно выскрести.

Он работал быстро, но точно, промывая рану горячим раствором с формалином, удаляя обрывки ткани. Потом — ревизия надкостницы: славу богу не раздроблена. Повезло. Сама кость… чистая! Нет даже царапинки! Везунчик. Значит — есть шанс. Причем большой.

«А если бы послушали Завьялова…» — хмуро подумал он, понимая, что Бердников мог лишиться ноги за просто так.

— Ставим резиновый дренаж, забинтовываем с мазью антисептической, — скомандовал Иван Павлович. — Каждый час менять. Температуру — мерить каждые два часа.

— Поняла, — послушно кивнула Евгения. И добавила: — Вы хорошо справились.

— Рано делать выводы, — протянул Завьялов. — Ещё три дня, и тогда будет ясно. Может и флегмона развиться.

Иван Павлович не стал ему что-то отвечать.

— Надеюсь, вы знаете, что это такое флегмона? — с издевкой спросил Завьялов, желая хоть как-то ужалить коллегу.

— Конечно, — сухо ответил Иван Павлович. — Острое гнойное воспаление, охватывающее глубокие слои мягких тканей, включая подкожную клетчатку, фасции и мышцы. Поэтому и дал поручения медсестре по обработке и мониторингу.

— Мониторингу? — нахмурился Завьялов.

— Надеюсь, и вы знаете, что это такое? — его же тоном ответил Иван Палыч.

Женька прыснула от смеха. Завьялов набычился, засопел. Потом молча снял халат и вышел.

— Ловко вы его уделали! — шепнула Евгения. — Спасибо вам большое, что не дали ему Костю Бердникова покалечить.

— Что-то подсказывает мне, что это наша не последняя стычка, — задумчиво заметил доктор.

* * *

Весь день Иван Палыч провёл в перевязочном вагоне — помогал медсестрам. Операций пока не было, а сидеть без дела и видеть недовольное лицо Завьялова не было никакого желания. К тому же Бердникова перевели именно туда и он сам лично хотел убедиться, что процесс заживления идет правильно.

— Ну, идешь на поправку? — спросил он раненного.

— Иван Палыч! По гроб жизни тебе обязан! — воскликнул Костя. — Ногу сохранил! Если бы не ты, то уже бы костыли выписывал бы. Мне Евгения рассказала, как вы меня грамотно прооперировали.

— Обычная стандартная операция, — отмахнулся Иван Павлович.

«А вот с завьяловскими методами лечения надо что-то решать», — про себя подумал он.