Повисла пауза. Завьялов продолжал сверлить взглядом на Ивана Павловича, злобно, даже с ненавистью. Еще бы — выскочка первый день тут, а уже свои порядки наводит.

Штабс-капитан Глушаков тоже взирал на доктора, но с любопытством и немой усмешкой в единственном своем глазу.

— Трофим Васильевич… — начал Завьялов.

Глушаков кашлянул.

— Иван Палыч прав, — произнес он. — Санитар Костя Бердников проявил себя не раз мужественно, помогал и смело шел под пули. Помочь надо попытаться. Я вот с одним глазом маюсь, порой в косяки дверные не вписывают, а с одной ногой и того хуже, думаю, будет.

Он глянул на Ивана Павловича. Совсем тихо спросил:

— Ну что, риск большой, про который говорит Степан Григорьевич? Не погубим человека?

Это была проверка. Причем очень жестокая. И Иван Павлович это понимал. Но все же ответил:

— Риск есть всегда. Но шансов на излечение больше.

— Ну вот и хорошо, — выдохнул Глушаков. — Ты его и лечи. Сам тогда за него отвечать и будешь.

Да, такого поворота и следовало ожидать. Простая формальность, но если что — трясти уже будут не Глушакова, а его, Петрова, простого хирурга, который сказал, что шансов на излечение больше.

Завьялов хищно улыбнулся.

— И впредь, — голос штабс-капитана зазвенел сталью. — Споры не устраивать. А то устроили тут, чёрт возьми что! Лечите, а не языками чешите! Петров, если шанс есть — оставляйте ногу. Отрезать всегда успеете. Завьялов, вы хирург или мясник? Работайте!

Завьялов стиснул челюсти, но кивнул, скрывая раздражение.

— Как скажете, Трофим Васильевич. Но я предупреждал, — и повернувшись к Ивану Павловичу, холодно бросил: — Начинаем.

* * *

Снежная равнина за узкими оконцами санитарного вагона лежала недвижимо, как выдохшийся зверь и только слабое дрожание пола выдавало: состав медленно двигался, пробираясь сквозь сугробы и пургу.

В вагоне слышался лязг инструментов — готовились к операции. Металлический лоток шипел на спиртовке. Из-под брезента торчали склянки с формалином, флаконы с раствором сулемы и кропотливо прокипячённые бинты. Принесли две керасинокалильные лампы марки «Марсъ» — осветить стол.

— Иван Павлович, разрешите я буду вам ассистировать и помогать? — прошептал кто-то.

Доктор оглянулся.

— Евгения⁈

— У меня есть опыт, — улыбнулась медсестра. — Мне бы практика нужна…

— Ну… хорошо.

— Начнем, — подчеркнуто холодно бросил Завьялов, надевая перчатки.

Сам раненый санитар лежал на деревянных носилках, покрытый простыней. Правая нога — перебинтована наскоро, в нижней трети бедра кровь всё ещё просачивалась, несмотря на повязку. Иван Палыч нахмурился. Пуля, судя по всему, прошла навылет, но кость — возможно, задетая. Главное, чтобы артерии и вены не были целы, потому что зашить их в таких условиях будет проблематично.

Приступили. Дали наркоз, срезали бинты, открывая рану.

Ивану Палычу приходилось работать с такими случаями. За долгую карьеру хирурга не раз привозили пострелянных бандитов. Огнестрелы — это средней сложности операция. Правда многое зависит о того, куда именно попал свинец.

Тут же…

Пуля грязная. Так у них в больнице говорили когда в рану попадало всякое с места происшествия — от дорожной пыли до одежды. Вероятность инфекции — почти наверняка. Начнётся гнойное расплавление, и — ампутация. На радость Завьялову, будь он неладен… Но если промыть, если сразу, тщательно…

— Необходимо обработать перекисью и спиртом, — сказал Иван Павлович, не отрывая глаз от раны.

— Я бы добавил еще и сулему, — заметил Завьялов.