— Обычная стандартная операция, — отмахнулся Иван Павлович.

«А вот с завьяловскими методами лечения надо что-то решать», — про себя подумал он.

— Ну все, отдыхай, не буду мешать.

Иван Павлович направился в тамбур — хотелось подышать свежим воздухом, после стонов и криков больных в лазарете раскалывалась голова. Ёжась в халате — идти за шинелью не хотелось, — он встал у окна. Поезд покачивался на стрелках, за стеклом мелькали тёмные поля, подсвеченные редкими фонарями разъездов. Холодный пахнущий углем ветер врывался в щели.

Иван Палыч достал кулон. Маленький, золотой, в форме сердечка, с тонкой гравировкой цветка на крышке. Открыл его: внутри, под стеклом, была фотография Анны.

Эх, Аннушка…

Доктор провёл пальцем по кулону, словно мог коснуться её через этот металл.

Вроде не так много времени и прошло, а уже скучает.

За спиной скрипнула дверь. Иван Палыч обернулся. В тамбур вошёл санитар — невысокий, худощавый, с рыжими вихрами, торчащими из-под шапки. Лицо его, усыпанное веснушками, было печальным, а глаза, зелёные, как болотные огоньки, смотрели куда-то в пол.

— Не помещаю? — спросил он, доставая пачку сигарет.

— Курите.

Паренек закурил.

— Вы новенький, да? Который Косте ногу спас? Петров, кажется?

— Иван Палыч, — представился доктор.

— А я Фёдор Прокофьич Сверчок, санитар.

— Сверчок? — переспросил Иван Палыч, и тут же отругал себя — не тактично получилось.

— Прозвище такое, — спокойно ответил тот, выдыхая клубы сизого дыма. — Прилипло за любовь к музыке — петь люблю с детства. Я сам то детдомовский, ни бати, ни маменьки не знаю. Подкинули меня. А нянька как нашла, говорит — поет кто-то. Пришла к дверям — а там я в пеленку завернутый лежу и плачу, да звонко так, переливно, что пою. А она говорит, что за сверчок тут появился? Вот в государственном доме мне и дали фамилию такую — записать то как-то же нужно в документ.

Иван Палыч кивнул. Вновь глянул на фото Анны.

— Господин доктор, — пробормотал Сверчок. — Никак не спится? Вроде после смены вы, а тут стоите. У нас врачи, едва смена заканчивается, все на боковую! И тут же храпят!

— Верно, не спиться.

Иван Палыч спрятал кулон в карман, но Фёдор, заметив блеск, кивнул на руку доктора.

— Это что у вас? Медный, поди, кулончик? От милой небось?

Доктор покачал головой, невольно улыбнувшись.

— Золотой, Фёдор Прокофьич. От… близкого человека. Память.

Сверчок снова вздохнул, потирая шею.

— Память — оно хорошо. А у меня вот ничего не осталось. Был крестик серебряный единственный — вроде как мать когда подкинула в люльку положила, на счастье. И того нет теперь. Всё проиграл. — Он замялся, глядя в пол. — Мишке Бублику, будь он неладен.

Иван Палыч нахмурился.

— Как проиграл? В карты, что ли?

Фёдор кивнул, голос его дрогнул.

— В карты, господин доктор. Мишка, крыса эта, уговорил: «На спички, Федька, на интерес». А потом — на деньги. Я сперва выиграл чуток, а он, гад, подтасовал, видать. Всё жалованье спустил, да ещё в долг залез. Двадцать рублей должен! Где взять — ума не приложу. А Мишка грозит: не отдашь — Глушакову доложит, что я казённые бинты воровал. А я не воровал, клянусь!

Иван Палыч хмыкнул.

— Что же ты, Федор, меры в игре не знаешь что ли? И что теперь думаешь делать?

Сверчок пожал плечами, глаза заблестели.

— Не знаю, господин доктор. Домой бы написал, будь у меня он. А Мишка… он же не отстанет. Может, на фронт сбежать? Там хоть пулю поймаешь — и дело с концом.