И тут рябой добавил, скалясь во все гнилые зубы:

— Или вот что, поварёнок. Станцуй нам — тогда, может, пустим. А? Спляши, кашевар! Покажи, как супчик мешаешь!

Хорёк с топорником заржали так, что согнулись пополам.

Александр вдруг шагнул вперёд.

Движение было коротким. Железная «пятка» чекана врезалась рябому точно в горло.

Рябой захрипел и рухнул на колени, обеими руками вцепившись в горло. Глаза его вылезли из орбит, рот разевался беззвучно, как у рыбы на берегу.

Глава 16

Рябой падал медленно.

Или Быку так показалось словно время вдруг решило взять паузу, подумать о вечном, налить себе чарку и закусить. Даже сам район как будто перестал вонять. Вонь будто в реку втянулась, да и факелы, казалось, притихли и перестали трещать.

А потом Рябой всё-таки встретился коленями с землёй, и время пошло дальше.

Хорёк и Топорник стояли с открытыми ртами и стеклянными глазами как два идола. Секунду назад они ржали над поварёнком. Сейчас смотрели, как их старший корчится в снегу, пуская слюни и хватаясь за горло, будто он пытался удержать внутри то, что Александр оттуда выбил.

А сам Александр…

Бык моргнул, не веря своим глазам.

Повар достал откуда-то белоснежный, аккуратно сложенный платок — из тех, что богатые господа носят в нагрудных карманах и принялся спокойно протирать рукоять свой чекан с таким видом, будто соус с любимой сковородки вытирал.

Платок. Где он его взял? — мелькнуло в голове у Быка. — И какого чёрта он делает?

Хорёк дёрнулся было к ножу, но Александр поднял на него взгляд — и Хорёк замер. Его рука так и повисла на полпути к поясу.

— Я пришёл говорить о деле, — негромко сказал Александр ровным и чуть скучающим голосом. — А вы хамите. Это непрофессионально.

Повисла тишина.

Рябой хрипел у его ног. Топорник переводил взгляд с повара на своего напарника и обратно, явно не понимая, что делать. Хорёк сглотнул — Бык услышал этот звук в полной тишине.

Вот тебе и кашевар, — подумал Бык. — Вот тебе и супчик.

Он покосился на Кочергу и Топора — свои ребята стояли с такими же ошалелыми лицами. Ну да, они тоже не ожидали. Никто, блядь, не ожидал.

А потом из-за двери резиденции донёсся шум.

Дверь не открылась — она вылетела.

Створки грохнули о стены с треском, и из темноты повалило мясо. Бык насчитал шестерых. Здоровые, злые, с дубинами, топорами, ножами они всё лезли и лезли, как тараканы из щели. Кто-то был в рубахе, некоторые успели тулупы накинуть у одного на морде красовался свежий шрам от уха до подбородка.

Ну вот и всё, — подумал Бык. — Хорошо хоть пожил. Теперь и умирать не так обидно.

Он уже прикидывал, кого успеет достать первым, когда толпа вдруг расступилась как море перед кораблем, образуя проход.

И в этот проход вышел Щука.

Бык видел его издали сегодня. Вблизи же смотрящий производил совсем другое впечатление. Худощавый, жилистый, лицо гладко выбритое — в порту, где половина народу бороды по пояс отращивает, это само по себе было заявлением. Глаза его были водянистые и какие-то блёклые, будто выцветшие на солнце. Рыбьи глаза.

Камзол на нём был дорогой из тёмно-зелёного бархата, с серебряными пуговицами. Потёртый на локтях, но стиль чувствовался. Сапоги начищены так, что в них можно было смотреться.

А в руке — зелёное яблоко.

Щука откусил.

Хрум.

Прожевал, не торопясь.

Хрум-хрум.

Потом посмотрел вниз — на Рябого, который всё ещё корчился в снегу, хватаясь за горло.

Улыбнулся только губами, глаза остались мёртвыми.

— Ты сломал мою игрушку, повар, — голос у него был тихий, почти ласковый.