Этот дом достался мне после смерти Эдит, но все это время у меня не хватало духу сюда приехать. Сразу после похорон я вызвала клининг, но сейчас дом пахнет сыростью и холодом. В кухонных шкафах – скудные запасы: несколько банок с запеченной фасолью и пачка печенья. На кухне в сушилке для посуды вижу простую белую подставку для яиц. Последний предмет, к которому прикасалась Эдит перед тем, как уйти из этого мира.

Я беру в руки подставку для яиц и смотрю на птичий столик-кормушку за окном – он похож на миниатюрное швейцарское шале. Мама всегда следила, чтобы домик был полон: закупала впрок специальные съестные шарики для птиц, но никогда не делала их сама. Даже ради своих любимых пернатых она не готова была возиться на кухне.

Наверное, ее искренне озадачивало, почему мне так нравится готовить. Зачем тратить столько усилий на то, что исчезнет через несколько минут? Возможно, я тоже немного пугала ее своей непохожестью. Нет, мной не овладели демоны, но я все равно отличалась от нее – даже отношением к деторождению.

Ее роды длились двое суток – они были поистине мучительные, изнурительные. Она осталась одна, отца к тому времени уже не стало. Доктор вытащил меня щипцами. Как рассказывала Эдит, я выглядела «как облезлый помидор – зрелище не для слабонервных». Она поделилась со мной этими воспоминаниями, когда я была беременна Стеллой. Зачем?

На птичий столик садится малиновка и не находит еды. Она смотрит на дом с нетерпением, словно спрашивает: «Ну где же ужин?» Возможно, Эдит когда-то наблюдала за этой самой птичкой.

Я перерываю кухню в поисках шариков, но их нигде нет. Открываю шкаф под лестницей. На отдельной полке лежат выцветшая детская панамка, маленький желтый бинокль и записная книжка – «Птичий дневник Шарлотты». Внутри – список птиц, которых я мечтала увидеть, и нарисованный цветными карандашами дятел. Я провожу пальцем по его крылу. Мама могла бы выбросить все эти вещи. Но она их сохранила, как будто верила: однажды мы снова отправимся гулять и искать птиц, вооружившись биноклем. Я снимаю с крючка ее старый синий дождевик и прижимаю к лицу.

Она всегда брала его с собой и расстилала на траве, когда мы устраивали пикник. Она терпеть не могла сидеть на земле. В моей голове складывается список ее особенностей:

1) сенсорные трудности;

2) гиперфокус;

3) грубость;

4) срывы.

Я знаю, что сказала бы Шери. Возможно, она права. Я выворачиваю карманы дождевика, словно надеясь отыскать там ответ, но нахожу только старые клочья бумажных салфеток. Опускаюсь на пол и долго сижу, перебирая воспоминания о маме. Меня всегда обижало, что она не смотрит мне в глаза. Я думала, что я ей неинтересна.

Но теперь я понимаю: ее ум работал иначе. Когда она сказала про «зрелище не для слабонервных», она не хотела меня обидеть. А просто пыталась подготовить меня к первой встрече с ребенком, чтобы я не пугалась, если вдруг не почувствую любви к малышу с первого взгляда. И, наверное, искренне недоумевала, когда у меня на глаза навернулись слезы.

Я возвращаюсь на кухню. Жаль, что я не поблагодарила ее за те две банки горчицы. Теперь мне кажется, что это было не пренебрежение, не знак равнодушия, а попытка подарить что-то практичное. Она думала, что я обрадуюсь. Две маленькие баночки не займут много места в доме, к тому же горчица отлично сочетается с рыбными палочками.

За окном все еще ждет малиновка. Конечно, сытные шарики – самая лучшая пища, но пусть пока перекусит размокшим печеньем.