Внезапно раздается звонок в дверь. Мой пульс ускоряется, но не от страха встречи с Питом, а от предчувствия. Мне предстоит важное дело. Пит появляется на пороге – выбритый, свежий, в мягкой и дорогой на вид футболке и джинсах. Он даже не потрудился нарядиться поприличнее, настолько уверен в себе и своей победе.

Я пришла в легинсах Эмми и полосатой тунике. Возвращаться домой за своей одеждой я не захотела.

– Чай? Кофе? – предлагает Фил. Мы оба качаем головами. Ни у меня, ни у Пита нет желания затягивать встречу. Мы садимся за стол, Фил раскладывает бумаги и монотонно рассказывает об «устойчивых результатах» и «уважительных процессах». Он поясняет: – Наша цель – быть «дружелюбными, справедливыми и оперативными». Или, как я люблю говорить, действовать «мягко, честно и быстро». – Он подмигивает. Видимо, в мире медиаторов эта шутка считается остроумной.

Я не подмигиваю в ответ и не улыбаюсь. В том, что я собираюсь сделать, нет ничего дружелюбного или справедливого. Пит просит слова первым, и я великодушно разрешаю. Он начинает перечислять свои претензии и обиды: мертвая птица, «подложенная» в постель Стеллы; ночь, когда я «бросила» ее в парке; мое «навязчивое желание» прочитать ее дневник.

– Шарлотта, желаете что-то добавить? – уточняет Фил, когда Пит замолкает.

– В этом море лжи спор становится бессмысленным, – отвечаю я. – С таким же успехом можно пытаться переубедить человека, который верит, что стрельба в школах – это всего лишь спектакль, разыгранный подставными актерами.

Пит остается невозмутимым.

– Все эти выкидыши, наследственная депрессия, тяжелые роды – все это довело Шарлотту до ярко выраженного послеродового психоза. Я считаю, что без серьезного лечения ее нельзя подпускать к моим дочерям.

Фил смотрит на нас с явным недоумением: зачем мы вообще решили искать общий язык через посредника?

– Ярко выраженный психоз? – переспрашивает он, стараясь не выдать своего замешательства.

– У нее синдром Капгра, – поясняет Пит. – Она убеждена, что ее дочь заменили двойником.

– Это введение в заблуждение, – отвечаю я.

На лице Фила отражается тревога.

– Ситуация запутаннее, чем я думал, – бормочет он.

– Вам ведь не привыкать к запутанным конфликтам, это ведь ваша работа, – осаживает его Пит.

Фил делает глубокий вдох.

– Пит, допустим, вы нам не врете… но ведь все мы знаем, что у каждой стороны своя правда…

– Я могу предоставить заключение от ее врача из психиатрической клиники, – перебивает Пит. – В нем говорится, что моя жена ушла оттуда вопреки рекомендациям.

– Если у Шарлотты действительно проблемы со здоровьем и они существенно осложняют заботу о ваших дочерях – и специалист это подтвердит, – вам нужно будет добиваться статуса главного опекуна, а Шарлотте придется пройти лечение… – тут Фил смотрит на меня так, словно ожидает, что я сейчас вытащу из-под стола гниющую чайку и помашу ею перед его лицом. – И как можно скорее.

– Именно этого я и хочу! – оживляется Пит. – Я готов все оплатить. Я не злюсь на Шарлотту. Я хочу, чтобы она выздоровела.

Какая трогательная забота! Какой предсказуемый и очевидный маневр: отвлечь внимание от своего чудовищного поведения, выставив меня психически больной. Но я молчу. Жду своего часа. Когда он заканчивает свою тираду, я говорю:

– Мой муж изнасиловал нашу няню Бланку Акопян. Через четыре дня после этого она покончила с собой.

Глаза Пита округляются.