На видео я и впрямь выглядела как сумасшедшая. Вспомнились ролики с детскими истериками, которые я так часто смотрела, а теперь вот и сама стала героиней подобного видео. Мамы и папы снимали своих детей анонимно, чтобы помочь другим родителям. А видео со мной распространяли для того, чтобы предупредить обо мне остальных мам – чтобы они знали об угрозе, которой не место в ДНШМХ.

Хотя в Атланте было еще рано, я позвонила Питу и постаралась обернуть все в шутку.

– У этих дамочек у самих крыша поехала, – сказал он. – А они тебя зовут психопаткой!

Я попыталась рассмеяться.

– Вот-вот! Но они же понимают, что это не так. Мы не раз вместе «Маргариту» пили.

Как-то мы чуть не умерли со смеху, обсуждая «вшивую вечеринку» и сочиняя текст приглашения. «С превеликим удовольствием приглашаем вас провести вечер за коктейлями и… вычесыванием!» Почему-то особенно уморительным нам показалось сокращение «ПСР» – «Принесите Свою Расческу»[9].

Но стоило мне вспомнить, как возникла идея этой самой вечеринки, как я поняла, что уже тогда надо мной подтрунивали. Я сказала, что хочу пригласить всех к себе домой и раздумываю, какой формат встречи выбрать. «Вечеринку с разбором хлама» – пошутил кто-то. Я рассмеялась вместе со всеми. А потом Эмми предложила «вшивую вечеринку». Тогда я думала, что они смеются вместе со мной, но теперь поняла: смеялись скорее надо мной.

Я опустилась на диван и крепко обняла подушку.

– Похоже, они никогда меня особо не любили. Считали зажатой занудой.

– Они же совсем тебя не знают! В Сан-Франциско они бы дрались за приглашение на твою вечеринку.

– Ты хорошо помнишь то время? – спросила я.

– Почему ты спрашиваешь?

– Ну… мы действительно дружили со всеми этими людьми? Я ведь почти ни с кем из них больше не общаюсь.

– Дружить на расстоянии сложно, – заметил Пит.

Положив трубку, я вдруг поняла, что сама растеряла всех друзей. Пит вот по-прежнему переписывается и перезванивается со старыми товарищами. Жизнь в Сан-Франциско казалась мне доказательством того, что я умею дружить, но теперь, оглядываясь на все те вечеринки и званые ужины, я припомнила, что всегда была чем-то занята и ни с кем не разговаривала по душам. Память не сохранила ни одной искренней беседы.

Может, я и вправду не умею дружить и матери из ДНШМХ это разглядели.

Я достала из шкафа с чистящими средствами спирт, налила немного на тряпочку и принялась за крестик. Он не оттерся. Тогда я попробовала жидкость для снятия лака, а затем зубную пасту – и снова неудача. В итоге я взяла маленький нож и просто соскоблила рисунок. Остался некрасивый след, который придется потом закрасить. А пока я чувствовала только странное удовольствие – как бывает, когда долго-долго, до крови, расчесываешь комариный укус.

14

К обеду я наконец закончила терзать стену и, преодолевая себя, пошла готовить для Стеллы. Порой, стоя у плиты, я чувствовала, будто мама притаилась у меня за спиной и пристально наблюдает за каждым моим движением. Она делала это всегда – и пока я жила с ней, и позже, когда она изредка приезжала в гости или мы останавливались у нее. Иногда она вставляла: «Ну кто так лук режет?» или «А Стелла точно будет это есть?» Кому-то другому ее замечания могли бы показаться нейтральными, но я чувствовала в них критику. Впрочем, чаще всего Эдит просто молча следила, как я выбираю нож, как режу, как разогреваю масло на сковороде или натираю сыр. «Если тебе что-то не нравится, так прямо и скажи», – подумала я, но тут же вздрогнула, осознав, что мысль эта пуста, бессмысленна и ни к кому не обращена. Пит рассказывал, что после смерти отца еще не один месяц ловил себя на том, что хочет поделиться с ним шуткой или новостью, а потом с болью понимал, что ее больше некому рассказать.