– Она не хочет это обсуждать. Только и говорит что «О да» и «Я-то не умерла». Делает вид, что ей все равно, но я-то знаю, что это не так. Она даже не садится за обеденный стол, если на кухне нет матери Бланки. Уходит есть к себе в комнату. Разве это нормально?

– Иногда дети не могут выразить чувства словами. И тогда используют те инструменты, которые им доступны. Например, решают, где и когда им есть.

– Ну, я надеюсь, что вы сможете ее разговорить. Выяснить, что она чувствует.

– Сколько ей лет? – спросил он и, услышав ответ, продолжил: – Детям в таком возрасте не всегда помогает разговорная терапия, поэтому я буду наблюдать за тем, как она играет.

– Стелла – очень необычный ребенок. Она невероятно разговорчивая, – возразила я, но тут же поправила себя: – Вернее, раньше была такой.

Уэсли сочувственно хмыкнул.

– Для такого чувствительного ребенка самоубийство няни действительно может стать мощным кризисом, – согласился Уэсли и рассказал о мальчике, которого он когда-то лечил. Раньше он был старостой класса, уверенным в себе, общительным. А потом его начали травить. Он замкнулся, перестал ходить в школу и днями напролет играл в симулятор Второй мировой войны, одержимый идеей переписать ее исход. – Травма может изменить ребенка до неузнаваемости.

Наконец-то меня поняли и услышали.

24

Мне повезло: на следующий день один из клиентов Уэсли в последний момент отменил запись, так что после школы я повезла Стеллу на прием.

– А когда Ирина вернется? – спросила она в машине.

– Она уехала в отпуск, – солгала я на ходу. Расскажу дочери правду, когда она снова станет собой. К тому времени она уже привыкнет к мысли, что Ирины рядом больше не будет.

– Надолго?

Я лишь пожала плечами. Стелла съежилась на сиденье, взгляд ее потух. У меня сжалось сердце, но я знала: это все ради ее же блага.

Едва мы вошли в приемную, как дверь кабинета распахнулась и на пороге возник Уэсли Бахман. Он был гладко выбрит, а лицо его сияло свежестью. Одет он был в пиджак, рубашку и идеально выглаженные брюки цвета хаки. От Бахмана веяло уверенностью и профессионализмом. Я вдруг ощутила себя неловко в своем заношенном сером свитере и джинсах для беременных.

– Извините за шум за окном, – сказал доктор. – Там подрезают деревья, чтобы ветки не цеплялись за провода. Работа нужная, но, честное слово, могли бы выбрать другое время.

Я заверила его, что это не помеха. Кабинет оказался приятным. Стены были выкрашены в нежно-голубой цвет и декорированы маленькими облачками. На полу стоял деревянный кукольный домик, а с ним соседствовал сундук с костюмами, из которого выглядывали яркие платья. Еще тут был столик, заваленный всевозможными принадлежностями для творчества, а рядом с ним – красочная палатка с флажком на крыше. В углу комнаты расположился небольшой диванчик с двумя креслами напротив – место для бесед.

Уэсли жестом пригласил меня присесть на диван.

– Стелла, делай все, что захочешь, – сказал он. – Можешь посидеть с нами, можешь поиграть.

Стелла опустилась на колени перед миниатюрной деревянной кухней. Это было неожиданно: она никогда прежде не увлекалась «девчачьими» играми – не нянчилась с куклами, не готовила в игрушечной посуде. Меня всегда забавляло, как ее подружки, к примеру та же Лулу, часами варят воображаемые супы и сервируют столы, разыгрывая сцены из повседневной жизни, на которую так жалуются друг другу их мамы.