Я рассказала ему все это, а потом вдруг осеклась, заметив, что блеск в глазах доктора померк. Меня пронзило неприятное осознание: возможно, эта игра была вовсе не такой уж невинной и безобидной. Мы превращали обычные вещи – голубей, деревья, даже облака – в угрозы. Что, если я сама внушила ей страх перед окружающим миром?

– Вы упоминали, что заметили другие тревожные изменения в поведении Стеллы, – сказал Уэсли. – Помимо аппетита и сна.

– Она почти перестала читать и стала меньше разговаривать, – ответила я. – Намного меньше. Раньше она была невероятно говорливой. Постоянно что-то читала, причем это были взрослые, сложные книги. Говорила сложными предложениями. А теперь… ее речь деградирует. Как будто она забывает родной язык.

Раньше Стелла слушала наши разговоры, схватывая смысл каждого слова, даже если мы выражались иносказательно. Сейчас же, пока мы ее обсуждали, она стояла у игрушечной плиты и усердно натирала поверхность рукавом, полностью погруженная в это занятие. Мне вдруг захотелось проверить ее память. Помнит ли она название той медузы, которая умеет поворачивать время вспять и возвращаться в детство?

– Вы проверяли ее IQ? – спросил Уэсли.

– В этом не было необходимости. Уже в пять лет она употребляла выражения вроде «memento mori».

– Вам знакомо понятие асинхронного развития? – поинтересовался Уэсли. – Иногда одна часть мозга ребенка развивается с огромной скоростью, а другие просто не поспевают за ней. Так появляются дети, которые могут выдавать сложнейшие фразы, но еще не научились делиться игрушками. У вашей дочери, возможно, вербальные способности развивались с опережением, а теперь остальные участки мозга пытаются их догнать. Игры, общение – все это не менее важно, чем чтение книг.

– Но у нее не просто замедление развития. Часть, которая отвечает за речь, словно бы отключается потихоньку.

– Родительство – это путь, полный неожиданностей, – заметил Уэсли. – Дети ищут себя, меняются каждый день. У меня была клиентка, чья дочь год отказывалась ходить в школу. Она почти безвылазно сидела у себя в комнате и все время рисовала маслом мертвых рыб – невероятно реалистично, как на фотографиях. А теперь она вернулась к занятиям, готовится к сдаче продвинутых экзаменов по географии и информатике. Мать не может поверить своему счастью.

– Картины с рыбами – это не так уж и плохо, – сказала я.

Уэсли хмыкнул, пробежал глазами по своему списку вопросов и уточнил:

– А какие у вас отношения с вашей матерью?

При чем тут это? Я напряглась, но не хотела этого показывать. В итоге произнесла привычное, отточенное за годы:

– Мы были совершенно разными людьми.

– Она умерла?

– Около девяти месяцев назад.

Уэсли кивнул, слегка подавшись вперед, и мне подумалось, что этому его наверняка научили на курсах для психотерапевтов. «Наклонитесь вперед под углом в сорок пять градусов – так вы продемонстрируете сочувствие к пациенту».

– Это могло сказаться и на Стелле, – заметил он.

– Они тоже не были близки. Изменения в Стелле начались, когда она услышала про Бланку. Я уже говорила вам. Когда ей сказали про Бланку, а потом про ее отца.

Запах в комнате становился невыносимым. Хотелось попросить доктора открыть окно, но вместо этого я достала носовой платок и прикрыла нос и рот.

– Простите.

Шери как-то прислала мне ссылку на известное эссе о том, как принять ребенка с особенностями. В том тексте жизнь с такими детьми сравнивали с путешествием, и предлагалась следующая метафора: вообразите, что выехали в Италию, чтобы провести в ней отпуск, а потом вдруг оказалось, что привезут вас в Голландию. Если с этим смириться, есть шанс прекрасно провести отпуск.