– Я переживаю за тебя, Шарлотта. Ты зациклилась на Стелле. Может, тебе нужно отвлечься, переключиться? Пораскрашивай что-нибудь – у тебя это хорошо получается.

Он не хотел меня обидеть, но от этого его слова резанули еще больнее.

– А еще у меня хорошо получается быть матерью, – сказала я, чувствуя, как во мне поднимается волна обиды.

– Может, стоит позвонить моей маме? Она могла бы приехать и помочь, раз ты еще плохо себя чувствуешь.

– Я не хочу дома лишних людей.

Дайан – еще один критик моих методов воспитания. Она непременно заявит, что Стелла «замечательно выглядит», а затем, положив руку мне на плечо, предложит очередной сеанс дыхательных практик для раскрытия чакр.

Пит сжал руку в кулак, а потом разжал.

– С Ириной все было бы намного проще.

– Я тебе уже объясняла, почему с ней пришлось расстаться.

– Но ты даже не удосужилась спросить моего мнения! Ты всегда решаешь все сама.

– Потому что это я сижу со Стеллой дни напролет! Хочешь решать проблемы вдвоем – так давай и воспитывать ее вдвоем.

Пит взял меня за плечи.

– Тогда дай мне такую возможность. Завтра школа закрыта из-за тренинга для учителей. Я проведу с ней весь день. А ты сходи к Шери или еще куда-нибудь. К примеру, на йогу.

Я подумала, что напрасно рассказала Уэсли про изменившийся запах Стеллы. Для незнакомого человека это не аргумент. Но Пит… Пит был рядом с самого начала. Он знал Стеллу с той секунды, как она появилась на свет, и тоже вдыхал тот чудесный аромат – аромат карамели и жимолости.

– А ее запах? – спросила я. – Ты ведь заметил, что он изменился? Как ты это объяснишь?

Пит нервно пригладил бороду.

– Ее запах? – в его голосе звучало замешательство и что-то еще, похожее на страх. Но чего ему бояться? Это меня только раззадорило – я должна была убедить его в своей правоте. Но чем больше я старалась говорить спокойно и рассудительно, тем сильнее мне казалось, что я вот-вот впаду в истерику. Я сделала паузу, собираясь с мыслями.

– Послушай, я понимаю, что у тебя не такое острое обоняние, но это же так очевидно! Я даже сейчас этот запах улавливаю. – Пахло бараниной, хлоркой и чем-то приторным и неприятным. – Неужели ты не чувствуешь?

Пит с сомнением втянул воздух носом, а я продолжила:

– Помнишь, как она пахла в первую ночь? Волшебный аромат. Я лежала без сна и все не могла им насытиться.

– Ну да, припоминаю, – признался он с явным смущением. – Вот только я всегда думал, что так пахнут… э-э-э… родовые пути. Может, этот запах показался тебе приятным из-за гормонов.

Я уставилась на него, не веря собственным ушам. Пит ничего не понял. Ничего. Для него это была просто физиология. А для меня тот момент был самой квинтэссенцией любви, ее обжигающим, сияющим ядром. Смыслом жизни. А не просто игрой окситоцина, не банальной химией. Я всегда думала, что мы любим Стеллу одинаково сильно, но теперь видела: его любовь блекла рядом с моей.

Пит остался работать допоздна, и я легла спать одна. Закрыв глаза, я вновь увидела ее почерк. Убористый, аккуратный, словно бы принадлежавший человеку, которого каждую секунду могут наказать за неровную линию. Вот только слова, которые я увидела в ее дневнике, были мне совершенно незнакомы. Она даже не пыталась прятать его, потому что писала на языке, известном только ей. Она использовала шифр.

Сейчас

25

В вазе для фруктов теперь лежат красно-желтые, в крапинку, груши. Эти хоть похожи на настоящие. Я обвожу взглядом комнату – утренние зеленые керамические груши сорта «вильямс» бесследно исчезли. Я откусываю кусочек от каждого фрукта: да, настоящие.