– Это могло отразиться на вашем воспитании.

Мама всегда относилась ко мне как к ребенку, который не соответствовал ее ожиданиям. Словно я была чужой, «не-Шарлоттой». И делала я все неправильно, и выглядела не так, как надо. Наверное, даже пахла не так, как нужно. И теперь я сама смотрю на Стеллу такими же глазами. Она стала для меня не-Стеллой, чужим ребенком с чужим запахом.

Может, проблема вовсе не в Стелле. А во мне.

Доктор Бофор пристально смотрит на меня, как будто хочет что-то сказать, но сдерживается. Она ждет, когда я сама произнесу то, что уже крутится в моей голове, но что пока не получается признать вслух: мы с мамой не такие уж и разные.

Я поднимаюсь к себе в палату и звоню Питу – уже второй раз за день.

– Откуда ты узнал, что у моей матери была послеродовая депрессия?

Он тяжело вздыхает, будто мы уже не раз обсуждали этот вопрос.

– Она сама рассказала, когда ты была беременна в первый раз. У нас не было разговора по душам. Она просто мимоходом упомянула, что ей приходилось несколько раз ложиться в больницу из-за «проблем с нервами».

– Почему она рассказала это тебе, а не мне? – спрашиваю я, хотя уже знаю ответ: для нее это было бы слишком похоже на извинение. Голова продолжает раскалываться, и я прижимаюсь лбом к стене. – Почему ты мне не рассказал?

Голос Пита становится мягче.

– Я рассказывал, милая. Ты, наверное, забыла.

Телефон выскальзывает из моих ослабевших пальцев. Морин тоже пыталась мне это сказать, когда я приехала в дом престарелых, а она приняла меня за Эдит: «У Шэрон послеродовая депрессия. Как и ты, она осталась одна».

А теперь я понимаю, что она имела в виду другое: «У Шэрон послеродовая депрессия, как и у тебя. Она осталась одна». Я слышала лишь то, что хотела услышать.

Я так свято верила, что изучила Стеллу со всех сторон, знаю, что в ней есть, а чего недостает. Но гормоны правда затуманили мне разум. Никто на самом деле не знает своего ребенка до конца. Никто не способен заглянуть в его сердце.

Тогда

26

На следующий день Пит решил сводить Стеллу в бассейн. Как только за ними закрылась дверь, я поспешила в комнату дочери. У меня была четкая цель – найти ее дневник. Вот только на столе его уже не было. Ни под подушкой, ни под матрасом я его не нашла. Я перерыла все ящики, сняла с полок книги и повытряхивала их одну за другой. Как сквозь землю провалился.

Я присела на корточки. Дневник исчез, но не потому, что его спрятала Стелла. Это сделал Пит. Я пошла обыскивать нашу спальню. Тщетно. Он спрятал дневник до того надежно, что найти его, не перевернув дом вверх дном, было невозможно.

Я спустилась на кухню с мыслью заварить чай и вспомнила про Шери. Если кто вообще может понять, почему я так упрямо борюсь за свою дочь, то это она. Она билась за Зака каждый день. Я написала ей: «Можно к тебе заехать?» «Да», – ответила Шери. В этот раз без смайликов. Одним словом. Но и на том спасибо. По пути я забежала в кондитерскую (в нашем районе их было три) и купила коробку шоколадных эклеров.

Когда Шери открыла дверь, ее взгляд скользнул по моей фигуре.

– Ты такая…

– Худющая? – уточнила я и объяснила, что из-за постоянной тошноты почти ничего не ем. Но с ребенком все в порядке.

– Выглядишь прекрасно, – заметила я. В кои-то веки волосы Шери были распущены – обычно она носила тугой хвост. А еще она покрасилась, решила замаскировать седину.

– Помнишь наш разговор о Стелле… – продолжила я. – И о том, что ее нужно обследовать… Я была неправа. Прости. – Сейчас вопрос, нужно ли показывать Стеллу врачу, казался таким незначительным, так что извинения дались мне легко.