– Справедливое замечание.

– Вы всегда ненавидели церкви?

– Должен признаться, я был священником, – улыбнулся Рождественский Пастырь. – Шестнадцать лет спасал души, поклонялся Богу, избегал искушений плоти. Вы бы мной гордились. Я был тем идеалом, каким любая мать хочет видеть своего ребенка, когда тот вырастет.

– И что произошло?

– В мою церковь ходил один молодой человек Чем‑то похожий на вас, только не киллер. Однако его арестовали за изнасилование и убийство двух женщин из моего прихода. Многие улики говорили против него, но он на Библии поклялся мне, что не убивал, и я ему поверил. Провел собственное расследование и установил, что преступление совершил некий хирург, один из самых богатых и уважаемых прихожан. Но в суде я, к сожалению, ничего бы доказать не смог.

Рождественский Пастырь помолчал, допивая пиво.

– Поэтому я обратился к хорошему адвокату и изложил ему все факты, чтобы он смог посеять в головах присяжных сомнения относительно виновности подсудимого.

– Это сработало?

– Ни в коем разе. На следующий день мое начальство связалось со мной и посоветовало заниматься духовными проблемами, оставив мирские мирянам. Епископ доходчиво объяснил мне, что хирург перестанет жертвовать церкви деньги, если мы вымараем его имя, в грязи. Другие заметили, что молодого человека несколькими годами раньше арестовывали за кражу, и его смерть не станет потерей для общества. Однако уломать меня они не смогли, и тогда хирург нанял самого дорогого адвоката планеты, который в течение двух дней подал в суд пятнадцать исков. Я потерял право говорить о том, делать это, появляться там, высказывать свое мнение. Они связали меня по рукам и ногам, да еще заткнули рот.

– Похоже на то, – согласился Найтхаук.

– Я отправился к главе моей церкви, на Землю, объяснил ситуацию. Он обещал помочь, и я полетел домой. А дома узнал, что его помощь выразилась в том, что меня перевели в Спиральный Рукав. Через моего друга, работавшего в канцелярии, я узнал, что буквально за час до подписания высочайшего указа о моем переводе хирург пожертвовал церкви умопомрачительную сумму.

– И что вы сделали? – полюбопытствовал Найтхаук.

– Купил лазерный пистолет и прожег дыру в груди хирурга. Потом убил епископа, ворвался в тюрьму и освободил молодого человека. Обчистил банки, в которых церковь держала счета, ограбил полдюжины храмов на Земле и объявил войну всем церквям. Я на собственном опыте убедился, что это банда лицемеров, полностью заслуживающих тех несчастий, которые я им приношу.

– А откуда у вас такое имя?

– Рождественский Пастырь? – Мужчина улыбнулся. – С пастырем мы разобрались, а рождественский – потому что я объявил войну двадцать пятого декабря по земному календарю.

– И что?

– В прошлом, до того, как мы перешли на стандартный галактический календарь, в этот день праздновалось Рождество. – Он вздохнул. – Я уже четырнадцать лет Рождественский Пастырь. Не убил ни одного человека, не связанного с церковью, не украл и кредитки, не принадлежащей церкви. Так что не становись у меня на пути, Джефферсон Найтхаук.

– Я и не становлюсь.

– Ты требуешь у меня дань. В этом есть что‑то от церкви.

– Я чувствую, если вам что‑то не нравится, вы сразу видите в этом церковный оттенок.

– Правильно чувствуешь. – Рождественский Пастырь улыбнулся. – Маркиз хочет половину того, что лежит в моем трюме, так?

– Так.

– И сколько он отдаст тебе?

Найтхаук пожал плечами.

– Не знаю. Вероятно, ничего.

– Вероятно! – фыркнул Рождественский Пастырь.