Осмог плавно извлек клинок из горла Мовериска, и за тот краткий миг, пока тело еще держалось на ногах без посторонней поддержки, одним вихревым взмахом снес с изуродованной шеи бестолковую голову.

    Голова, вращаясь и разбрызгивая все еще горячую кровь, взлетела на локоть выше, на мгновение замерла, и тут Осмог перехватил ее за волосы в едва начавшемся падении. Лишенное стальной опоры меча тело покачнулось, колени наконец-то согнулись, и безголовый труп упал на спину, вылетев за пределы алтаря.

    -  На стол, - кратко скомандовал Скредимош.

    Два рыцаря без доспехов ухватили то, что было Мовериском, за руки и за ноги, и унесли в дальний конец шатра, на каменный высокий стол, скорей напоминающий пьедестал саркофага.

    Осмог вразвалку подошел к столу генерала и положил голову на пустое блюдо. Под обрубком шеи тут же стала собираться лужица. На ослепительно белом амеральде ротонского обжига кровь просвечивала, как рубин с Островов. Запекаясь, она тускнела и темнела, подергиваясь мутной пленкой.

    -  Открыть? - невозмутимо поинтересовался Осмог.

    -  Да уж открой, мой славный, - томно попросил генерал. - Завор, порежь лимончик, только не тонко, а лучше даже просто на четыре части.

    Осмог вытащил широколезвийный кинжал и аккуратно всадил в затылок моверисковой головы, держа клинок плоскостью параллельно блюду. Потом резко повернул. Явственно хрустнул череп. Вторым движением, быстрым и опоясывающим, экзаменатор взрезал кожу, поддел, и не без усилия стянул скальп. И наконец, воткнув кинжал чуть пониже виска, перед ухом, Осмог сделал еще одно небольшое усилие - и половина черепной коробки отошла от остального черепа, с внятным треском и странно знакомыми чмокающими звуками, напоминавшими то ли открывающуюся бутылку, то ли выдергивание сапога из жидкой грязи.

    -  Счастье родное, когда ж ты научишься? - укоризненно сказал генерал. - Дать тебе, что ли, голов с собой, чтоб ты дома потренировался?

    -  Нечего, нечего, - обиженно прогудел Осмог, вытирая клинки извлеченной из-за голенища тряпицей. - Вон Скредимош вообще до сих пор сообразить не может. Пилит их по твердой кости, понимаешь, как хирург или столяр какой. Я ему давеча обещал нож с побережья привезти - есть там такие кинжалы, с зубцами по одной стороне. Чтоб ему, значит, пилить сподручнее было.

    Воин и рыцарь переглянулись. Снаружи донесся зычный голос глашатая:

    -  Руг Мовериск, землепашец, пал в бою с рыцарем Осмогом Терезом. Да примет милосердный Эртайс его душу!

    -  Да, - сказал генерал, с интересом наблюдая за двумя оставшимися претендентами. - Да, именно так. Кстати, чтобы вам не пришлось думать лишнее время - потому-то мы и не отдаем трупы. Тем более, порой и отдавать-то нечего. Но это не сегодня, сегодня - праздник. Сегодня мы можем себе позволить быть разборчивыми и придирчивыми.

    -  А зачем вы это… делаете? - с усилием сглотнув, спросил рыцарь.

    -  Как зачем? - ласково удивился генерал. - Это ведь жертва, понимаете, Делим? Приносим ее мы, стало быть, мы - жрецы. А всем известно, что есть доля жреца в жертве. Таков обычай, не нами он заведен, и уж если пьют вино, плеснув богам на землю или в костер, если жрец Аркентайна ест курицу, зарезанную на алтаре, а жрец благой Увенэ утоляет телесную жажду прихожанок, если в храмах Иолари занимаются святой проституцией и ведут хозяйство на вырученные деньги, а жрец Эдели печет свой хлеб из пожертвованного зерна, то что ж мы, не люди, что ли? А мервы, к примеру, во время своего обряда вообще пытаются причаститься божественного.