Он уже понял, что был неправ.

- Полсотни гемайнов! Если кафры увидят, что кто-то из соседей осажден - что сделают пять десятков гемайнов в тылу врага?

- Снимут пять сотен скальпов! - понимающе ухмыльнулся младший Боота.

Он явно повеселел. Вот ведь свирепый народ! Им бы в ветхозаветные времена жить, ей-Богу.

***

После отдыха в краале-редуте Луиса и странном общении с молчаливым инженером по фамилии Манштейн, которое заключалось в совместном распитии десяти чашек ройбоса на двоих и разговорах о лютневой музыке шестнадцатого века, я двинулся дальше в сопровождении мальчика-кафра на осле.

На лошадях кафры не ездили, а вот ишаков порой седлали. Мальчик ехал за газетами и лекарствами в Самарию, так что взялся меня проводить, поскольку оттуда до Капернаума, где расположилось имперское посольство, было рукой подать. За десять часов дороги и три привала этот пятнадцатилетний джентльмен здорово успел меня утомить своими разговорами о политике - большего патриота и шовиниста, чем этот юноша, я до этого не встречал.

Он ненавидел лаймов так, как будто каждый из них самолично накормил его ослика гнильем. По словам кафрёнка выходило, что этих выходцев с туманных островов породил сам Вельзевул, и научил их разнообразным грехам, и теперь главной задачей этих исчадий ада было совращать с пути истинного остальные народы. И первыми жертвами коварства островитян пали жители прибрежных городов, потому как выбрали своим архиепископом настоящего лайма.

- А жена его - ведьма! Она варит зелье и из котла пырскает в облака, и потом идет дождь из лягушек, - со знанием дела шевелил черными бровями этот эксперт.

- Что - и как зелья варит видел?

- Не-е-ет, только дождь из лягушек! Прошлым сезоном ка-а-ак начали падать на землю, масса, одна из них была такая здоровенная, что набила мне на голове шишку - вот тут! - и ткнул пальцем себе в макушку. - Но минеер Боота, и архиепископ Стааль, и другие минееры победят всех нечестивых прибрежников, снимут их скальпы и обратят в истинную веру!

- Не сходится что-то... - покачал головой я. - Как же федералисты примут истинную веру, если будут без скальпов?

Мальчишка задумался и молчал остаток пути. Только у самой развилки между Эммаусом и Самарией он сказал:

- Пожалуй, не получится обратить их в истинную веру без скальпов. Значит, гореть им в аду, то уж тут поделаешь! Эммаус - это вон туда! - и потрусил дальше на своем ослике.

***

Я заподозрил неладное, когда увидел на крыльце посольства Феликса. Тут же забылись и мозоли на ляжках, и пустой трёп давешнего специалиста по внешней и внутренней политике. Если прибыл ротмистр Карский - или в каком он там уже звании - значит, меня снова пошлют. И дай Бог, чтобы путешествие было пешим и романтическим...

- А-а-а-а, вот и он! Пойдем, скорей! - ни тебе "здрасьте" ни "до свидания".

- Куда ты меня тащишь, друг мой ситный? Всё это дурно пахнет!

- Дурно пахнут твои галифе после поездке на этом ушастом животном, а у меня для тебя личная просьба от Артура Николаевича...

- Не называй Зайчишку животным, это душа добрая и зело полезная... Просьба от кого? - не сразу сообразил я.- Твою ма-а-а-ать, Феликс, только не говори...

- Давай давай, Уткин уже заводит мотор. Вот тебе саквояж, вот конверт, а вот мазь от потертостей, Сарыч передал - помнишь такого? Еще увидишься... Ну, все в конверте, все в конверте... - он разве что пинками меня не подгонял. - Почитаешь в воздухе.

В каком, к чертям собачьим, воздухе? Что вообще всё это значило?

Через какие-то несколько секунд всё прояснилось. На лугу за посольством некто Уткин в коричневом реглане, кожаном шлеме и очках-авиаторах заводил мотор двухместного биплана неизвестной мне модели.

- Давайте, давайте, опаздываем! "Голиаф" отправляется через три часа! - он лихо впрыгнул в кабину, и морщил губы, наблюдая как я, кряхтя и стараясь не задеть стертые бедра, пытаюсь забраться на своё место.