- Что это было, Гоан? - спросил я. - Это что - твой тесть? Хорошо дерется.

Одной рукой я прижимал к распухшему уху револьвер: он был холодный и немного притуплял тянущую боль.

- Я ведь украл свою жену, джентльмены, - заговорил Гнор. - Когда колонию Кантервиль только-только основали, лет десять назад, тут было полно всяких уродов. Бывшие каторжники, шлюхи, пропащие личности... Ну и Корк с семьей. У него водились деньги, он открыл трактир,гостиницу и бакалейную лавку, и доходный дом, сдавал комнаты. Дэзи была как будто не от мира сего: всегда аккуратная, миленькая, чистенькая... Я видел, как они на нее пялились, какие разговоры вели. Она мне очень нравилась, я старался оберегать ее, быть поблизости - и полюбил, понимаете? Ну всё мне было в ней по душе: как она идёт, как говорит, как держит себя... Какие мысли высказывает. Я признался ей - а она сказала что не любит ни одного мужчину. Какая-то тетка подслушала наш разговор, что-то там переврала... Мне пришлось ее забрать, слышите? Стали говорить всякое - что мы с ней переспали, что оставили в лесу нашего ребенка! Черт знает что. Я просто прискакал к гостинице и подхватил Дэзи в седло посреди бела дня и ускакал прочь из Кантервиля, не спрашивая согласия. Корк - за мной, со всеми своими людьми. Они избили меня до полусмерти, притащили в поселок и приковали к столбу на сутки. И знаете что? Дэзи, одна Дэзи принесла мне воды. А потом перерезала веревки и мы сбежали... Жили некоторое время в Гель-Гью, детей завели. Я и там деревом занимался, вкалывал как черт, открыл лесопилку.... Этот старый чёрт Корк такие письма писал, мол вернись, доча, только будь рядом, не лишай деда общения с внуками... Как у такого чудища могла получиться моя Дэзи?

Он замолчал. Эш почесал кудрявую голову, поморщился, когда задел ссадину и сказал:

- Любов, да? У меня тоже любов била, в Гертоне. Я цветы носил ей, пионы... Я донёр ей дэлал, самый вкусный... Крыльцо шпаклевал, плитку ложил... Даже рубаи про любов читал под ее окном. Потом она говорит - уйди, Эшмуназар, ты чорний, папа сказал чорножопий зять не нужен. А у меня жопа белий!

- Какая глупая женщина, - покачал головой Тесфайе. - Цвета совсем не различает. Ты, масса Эш, не черный, ты коричневый... Даже бежевый. Это я - черный.

Финикиец глянул на мавра странно, а тот поглядел на свои руки, пошевелил пальцами и задумчиво проговорил:

- Нет, и я не черный. Я коричневый. Это тамилы - черные, как уголь. А я - коричневый. Как шоколад.

Первым не выдержал Кузьма. Он загоготал неприлично громко, но заразительно. Тесфайе охотно поддержал веселье - а когда смеялся он, удержаться было невозможно. Его смех был булькающим, басовитым, раскатистым. Даже угрюмый Гоан и холодный Арис соизволили улыбнуться, а мулы так и вовсе заревели как оглашенные и рванули вперед.

- Тише, парни! Тише! Они думают что появилось стадо гиен! - Гоан так и сказал - "стадо" вместо "стая", просто оговорился, имея в виду вполне серьезную ситуацию с напуганными мулами.

Но парни услышав про то, что они - это "стадо гиен" ржали как стоялые жеребцы и останавливаться не думали. Наш возница только рукой махнул - и принялся успокаивать животных, пытаясь донести до них то это никакие не гиены - просто пассажиры попались такие, с легким налетом кретинизма.

***

- Небось и работы у тебя перед церемонией полно? - спросил Гоан у Пескателло - аппенинца, которому мы подвезли груз на фургоне.

Мы уже перетаскали паллеты со штапиками в большой сарай, где вдоль стен располагались рулоны с папиросной бумагой, мотки бечевы, мешки с корпией, сосуды с клеем и керосином.

- Город сходит с ума с этими фонариками. А я на этом наживаюсь. Я, Бурсет, Коппола... Раньше еще Лонгрен, но Лонгрен уже того.