— Но вернешься к обеду, Джо?

— Нет, не вернусь.

Глаза наши встретились, и весь „сэр“ растаял в его мужественном сердце, когда он подавал мне руку.

— Пип, дружище, жизнь состоит из прощаний и разставаний, если можно так выразиться; и один человек — кузнец, другой — золотых дел мастер, а третий — медник. Им нельзя жить вместе, и они должны разставаться, и с этим надо помириться. Если кто и был виноват сегодня, так это я. Ты и я не должны встречаться в Лондоне и нигде иначе, как частным образом, по семейному и как подобает двум друзьям. Не потому, чтобы я был горд, но потому, что я хочу поступать, так как следует, ты больше не увидишь меня в этом платье. Я дурен в этом платье. Я дурен, когда я не в кузнице, не в кухне и не в болотах. Я не покажусь тебе таким дурным, когда ты представишь себе меня в моем кузнечном одеянии, с молотом в руках или хотя бы даже с трубкой. Я не покажусь тебе таким дурным, если ты вздумаешь когда-нибудь повидать меня и придешь, заглянешь в окно кузницы и увидишь Джо-кузнеца за старой наковальней, в старом прожженом фартуке, за старым делом. Я очень туп, но, кажется, сегодня кое-что понял. А теперь благословение Божие над тобой, дорогой Пип, дружище, благословение Божие над тобой!

Я не ошибался, воображая в нем такое благородство сердца. Какое бы ни было на нем платье, а оно так же не могло отнять у него чувства собственнаго достоинства, как и помешать ему войти в царствие небесное. Он тихонько поцеловал меня в лоб и ушел. Тут только что я опомнился, бросился за ним и стал искать его в соседних улицах; но он уже скрылся.

ГЛАВА XXVI

Ясно было, что я должен завтра же отправиться в свой родной город, и в первом порыве раскаяния для меня было ясно, что я должен остановиться у Джо. Но, когда я взял место в почтовой карете и сездил к м-ру Покету и вернулся обратно, то стал думать иначе и стал измышлять предлоги для того, чтобы остановиться у «Синяго Вепря». Я стесню Джо, уверял я сам себя, меня не ждут, и постель мне не приготовлена, я буду далеко от мисс Гавишам, а она требовательна, и это может ей не понравиться. Из всех обманщиков в мире величайшие — это самообманщики, и такими вздорными предлогами я обманывал самого себя. Это странно, но верно. Я взял себе место в карете, которая отправлялась после полудня, и так как была зима, то я не мог приехать в город раньше вечера, когда уже стемнело. В те времена было в обычае возить осужденных на каторгу преступников в почтовых каретах. Так как я знал об этом, то не очень удивился, когда Герберт, встретив меня во дворе, сказал, что со мною едут два каторжника. Но у меня была причина еще с детства физически содрогаться при слове каторжник.

— Вам это не неприятно, Гендель? — спросил Герберт.

— О, нет.

— Мне показалось, что вы их не любите.

— Не стану уверять, чтобы я любил их, да, вероятно, и вы также не чувствуете к ним особенной любви. Но мне все равно, что они тут.

— Смотрите! вот они, — сказал Герберт. — И какое это тяжелое и унизительное зрелище!

Должно быть, они только что угощали своего стража, потому что все трое шли, утирая рот руками.

Оба каторжника были прикованы руками друг к другу, а на ногах у них были кандалы хорошо знакомаго мне образца. И одежда их была мне тоже хорошо знакома. Страж их был вооружен парой пистолетов и держал кистень под мышкой. Один из каторжников был выше ростом и толще другого, но одежда его была уже и короче. Я тотчас же узнал его прищуренные глаза. Предо мной стоял человек, котораго я видел в кабачке «Трех веселых лодочников» и который прицеливался в меня из невидимаго ружья.

Он не узнал меня, потому что делал вид, как будто бы никогда не видел меня в жизни. Он только оглядел меня и взглядом оценил, повидимому, мою цепочку, затем сплюнул и что-то сказал другому каторжнику.