|
Это как вдруг увидеть в обычном провинциальном городке парочку птеродактилей, стоящих в очереди в кассу и мирно переговаривающихся, будто так и надо. Она почувствовала, что мальчик Гарик, безмятежно глядящий на неё сквозь круглые очёчки, смотрит, на самом деле, искренне и по доброму… а то, что он сумасшедший, невоспитан и скандалит по телефону из за какого то парня с соперницей при незнакомых людях, почему то, совершенно естественно. И прекрасно сочетается с метафизикой. И с синонимическим рядом «заманал – замахал – задолбал». И ей стало как то хорошо.
– Почти… – ответила она. Гарик вздохнул и стал объяснять, причём явно привычно: – Ну, если мой папка свалил более менее по мирному, то с Мариковским она очень скандально расставалась. Они даже гараж поделить не могли. В конце концов, разобрали и оставили себе по половине. А потом какой то поц мамке напел, что в Израиле дорогой металл, и, если она увезет туда – в смысле, сюда – эту половину гаража, она там будет с этого иметь бабла… – Бабла?.. – переспросила Августина? (Здесь надо сказать, что это очень утончённо, когда воздушные учительницы музыки произносят такие слова). – В смысле, дорого продаст, – разъяснил для необразованных Гарик. – И, когда мы сюда ехали, мамка за государственный счёт заявила, что это её мебель и привезла сюда эту половину гаража. Когда мы грузились там, я на пианино играл, мне руки беречь надо было. А Марик был спортсмен, и он грузил эту половину гаража, а она на него упала, на ногу, и теперь он, бедный, не бегает, а сидит дома и бухает, как поц. Или с кентами бухает. А все кенты – поцы. Представляете?! Августина ничего не поняла, кроме глупой судьбы какого то Марика, за которой, по контексту, должна была вступить жалостливая блатная песня. Но, как воспитанный человек, сказала: – Какой ужас!.. Я сочувствую… – Знаете, Гусечка… – наклонился к ней Гарик доверительно – между нами, будет гораздо лучше, если Вы ему будете сочувствовать лично. Он, вообще, нормальный, с ним вполне можно говорить, если он трезвый… Раздался очередной шум и грохот. Августина привычно взглянула на дверь, но на сей раз никакой дерущейся гранд дамы там не возникло. Цепляясь за стенки, в гостиную ввалился молодой человек с прядью, налипшей на лоб. Августина поняла, что он совершенно пьян, но никак не успела этот факт оценить. Вошедший человек поднял глаза, и у неё захолонуло сердце от того, что глаза эти были совершенно детские. И ещё оттого, что она увидела в них огромное, невыразимое страдание. Не из за чего то одного и сегодня – а вообще; за немногие, но, почему то, долгие годы. Если бы пришелец был не так пьян, он, конечно, прятал бы это. Но тут уже скрыть нельзя было ничего. – … Ой, блин… ну, не такой, как сейчас… короче, – торопливо сказал Гарик. – Марик, скотобаза, – заговорил он тихо, но зло. – Где ты так днём навтыкался, что за херня… – и, оглянувшись на Августину, поправился – в смысле, хрень!.. – А… м э… мы… – начал было отвечать, но остановился Марик. – Да, это новые местоимения, я понял, – сказал Гарик с досадой. – Иди уже, отдыхай! – Ой, Марик, Боже мой, что ты опять такой! – расстроилась Сара. – Разве можно вино пить, когда на улице такая жара! Романтичный, грязноватый и пьяный Марик всмотрелся тем временем в Августину. Он начал что то соображать, поднёс ладонь ко рту и тихо промолвил: – Ой, мля… ка… какой кошмар!.. – Со мной что то не так?!.. – испугалась Августина. – Нет, это, в смысле, он так себя неловко чувствует, – обиженно ответил Гарик. – Он, как выпьет, на каком языке разговаривает, на ихнем местном? – вклинилась в беседу Циля. |
