Но Джон не сердится, он хохочет, словно бог грома Раммасун, обрушивший воды и ветра на головы филиппинцев в прошлом году. А потом твердой рукой сажает наш не пострадавший, вполне пригодный к дальнейшему использованию самолет. Я, равнодушный к технике человек — даже я жалею железную птицу, хорошо нам послужившую. Но Кадошу-младшему все равно, покалечит ее вернувшийся тайфун, сомнет, обрушив со скалы в море, или бросит, изрядно потрепав, точно сытый кот придавленную мышь. Его план красив красотой безумства: приземлиться на крохотный клочок суши, проносящийся под нами, за час найти надежное укрытие от урагана, отсидеться в нем сутки-двое, пока бешеный тайфун не сменится затяжным дождем и мы не сможем добраться до ближайшего жилья, где и представимся бестолковыми, напуганными туристами. Здесь, в краю ураганов, никто не станет расспрашивать людей, потрепанных стихией. В толпе таких же пострадавших легко скрыться от чьих угодно глаз.

«Сессна» и те люди, которые нам поверят, станут помогать, возможно, одолжат нам машину или лодку, в Джоновы планы не входят. Он, конечно, не станет уничтожать свидетелей из темной прихоти или нужды. Но и не отведет им достаточно места в своей памяти, чтобы через пару лет (пару десятков лет?) поблагодарить или хотя бы раскаяться в неблагодарности. В будущем Джона нет места тем, кто сыграл навязанную роль. Не знаю, как с ним, таким, уживется и уживется ли Эмилия, цепкая, словно шипастая лиана. Скорее всего, между этими двоими случится не любовь, а партизанская война. Хотя кто сказал, что партизанская война — плохая замена идиллической скуке?

Для Джона все, что обычному человеку стихийное бедствие, не бедствие, а крещение. Рожденная от духов воды и ветра сущность Джона крепнет под ударами стихий. Будь я мистиком, как все Кадоши, я бы сказал, что духи воды и неба уважают Нигредо. Однако единственная стихия, в которой мы, люди, можем жить — это земля, неуютная и смертельно твердая.

— Держись, детка, держись, — бормочет Джон, уговаривая самолет. Тот дрожит, как норовистая лошадь, чувствуя: этот полет — последний.

К счастью, нисходящие потоки не так сильны, чтобы бросить «Сессну» в штопор. Земля вертится волчком, уходит из-под ног, выскальзывает из-под шасси. Хорошо, что внизу никого: пустое, без единой машины шоссе как под нас делано; катим, словно по взлетно-посадочной полосе. Над нами гигантским аквамарином сияет око тайфуна, и если не знать, что ураган вернется через считанные минуты, нагонит нас и попытается добить, хочется верить этой мирной картине.

Нет, слишком тихо, слишком. Звуки глохнут, точно поглощенные плотным слоем ваты или снега, мы покидаем «Сессну» в странной тишине, от которой раскалывается голова и на душе кошки скребут. Я пытаюсь что-то сказать и не слышу собственных слов. Джон пытается свистнуть, пытается крикнуть, но воздух давит, как могильная плита, рассеивая, распыляя голоса. Единственный глаз бога бури замирает над нами, словно церковный купол. Торжественная немота сопровождает момент, когда небеса, наконец-то, смотрят на нас и ВИДЯТ. Из таких передряг выходят преображенными, дав обет трезвости и целомудрия, кротости и смирения. Многие, но не мой спутник. Джон просто наслаждается: дышит полной грудью и озирает окрестности с видом покорителя неба и земли. А я, как всегда, наблюдаю, отделенный непреодолимой пропастью знания: мы мертвы, если не выберемся отсюда. Как наша бедная «Сессна».

Обреченный, брошенный самолет стынет грудой ненужного металла. Шоссе пересекает островное плато, приподнятое над окружающим остров морем. Мы в самом центре окоема. Впереди нас, позади нас, вокруг нас из-за горизонта вскипает пронизанная молниями волна шторма. И там же, за горизонтом, нас ждут брат и сестра Нигредо, золотые Цитринитас, пойманные белым драконом, их отцом. Красиво? Если не пытаться представить, что он там с ними творит, в какую грязь, в какую мерзость окунает, точно усмиряя дикое животное.