— Ты нарушаешь уединение, вносишь смуту, не жареешь ни себя, ни других. Готовишься к перерождению. — И ёкодзуна улыбается безмятежной улыбкой Будды.

Вокруг нас воцаряется тишина. В старину про такие мгновения, когда внезапно смолкает многоголосый шум в зале, сам собою затихает рев большого города, мир словно замирает, говорили: тихий ангел пролетел.

— Не пугай, пожалуйста, — жалобно просит Эми. — Пойдем лучше потанцуем, что ли.

— Я не умею танцевать с такими, как ты. — Черед жаловаться нашему богатырю-рикиси.

— Это с какими «такими»? — язвит Эмилия.

— С Юки-дзёро, с Юки-химэ, — шутит (мы по сузившимся глазам видим, что шутит) японец.

— Приятно говорить колкости, когда собеседник только и может, что стоять с глупым видом? — фыркает Эми. Никогда ее не хватает на то, чтобы похлопать ресницами и спросить особым, тягучим голосом, размягчающим мужские сердца: о чем это вы, мужчина?

— Я могу разъяснить, — раздается вкрадчивый и одновременно жесткий голос из-за наших спин. Мы слышали его лишь однажды, но есть в нем что-то жуткое, продирающее холодом по позвоночнику: — Это имена Юки-онна, снежной женщины. Она — ёкай, м-м-м, демон из гор Хонсю, прекрасная, как метель, белая, как снег, с белыми-белыми волосами и глазами, как сливы. Эти глаза — последнее, что видит застигнутый бураном. Вот почему «умереть насильственной смертью» и «жениться на Юки-онне» для японца одно и то же.

Почему он говорит по-английски без акцента? — удивляюсь я. И мы-то говорили по-русски, но он понял, он все понял, молчаливый и страшный якудза.

— А кто такая Юки-дзёро? И Юки-химэ? — первой берет себя в руки Эмилия.

— Таковы имена Юки-онна. В разные моменты ее жизни, — явно хитрит якудза.

Сумоист смотрит на него нечитаемым взглядом. Не понять, то ли он доволен, то ли раздражен, то ли настраивает себя на словесный поединок.

— А где вы получали такой прекрасный оксбриджский прононс? — Я не удивлюсь, если якудза скажет: в Оксбридже.

— В тюрьме. — На лице татуированного изгоя, прорвавшегося, прогрызшего себе дорогу в мир богатых, почтенных людей, не дрогнет ни одна жилка. — Там много времени и свободы для размышления и совершенствования.

На лице сумотори мелькает проблеск понимания и одобрения. Гайдзин бы и не заметил, но мы — не обычные гайдзины.

— Беда превратилась в счастье? — припоминаю я одну из пословиц, слышанных от ёкодзуны.

— Беда остается бедой, даже позолоченная, — впервые на нашей памяти улыбается якудза. Обычная чуть усталая улыбка, ничуть не похожая на демонический оскал. И все равно от нее, как сказали бы наши деды, кости мозжит.

Кстати о дедах. Где Абба Амона? Вручил нас в руки будущим покупателям наших прелестей и дал деру?

Эмилия

— А в чем разница между Юки-дзёро и Юки-химэ? — Я продолжаю издеваться над сумоистом. Что-то тут нечисто с этими «химэ» и «дзёро».

— Ты можешь быть и той, и другой. Как и твой брат. — Сумоист продолжает увиливать. Или это просто японская манера ведения беседы: ни одного прямого взгляда, ни одного прямого слова. — Другие места — другие вещи.

Он сердит меня, этот богатырь с детским лицом, телом Большого Будды и вечными загадками вместо ответов на простые вопросы. Или они простые только для меня, потому что я не знаю ответа?

Он сердит меня, но я бы охотно разговаривала с ним весь вечер. Оставив Эмку на съедение якудзе. Эмиль так забавно боится: стоит, напряженный, точно струна, с лицом холодным, как у той самой Юки-дзёро-химэ, рубашечка на три пуговки расстегнута — весь ледяное презрение, светлая кожа и крепкие мышцы.