Джон находит мою руку и дергает без всякой торжественности. В его глазах насмешливый вопрос: налюбовался? А теперь ходу!

Мы должны успеть к маяку, до которого километра три, не меньше. С другой стороны от нас протазанами, нацеленными в небо, возвышаются ветряки. Между ними какой-то приземистый домик — может, каменный и довольно крепкий, а может, хлипкий, фанерный. Не хотелось бы проверять его прочность на себе, но и оставаться на открытом пространстве опасно. Вернувшийся ураган утопит нас в грязи, забросает мусором и похоронит в скалах. Маяк — надежное укрытие, хотя есть опасность, что он окажется закрыт.

До новых порывов ветра у нас полчаса, самое большее час. Подхватив пожитки, мы бежим к белой аккуратной башенке на краю обрыва. За обрывом голосом близкого шторма ревет море, и дальние грозы вторят ему ультразвуком. Когда ворчание стихий подходит к берегу и ветер уже не просто рвет одежду, а словно гигантской рукой оттаскивает нас от ступеней маяка, мы, хватаясь друг за друга, уже колотим в дверь. Та оказывается не заперта. Островное гостеприимство: зачем запираться, если все свои? Мы вламываемся в служебное помещение и оседаем, почти валимся на пол. Остаточный адреналин бурлит в крови, но его постепенно вытесняют страх и неверие. Неужели мы сделали это: прорвались через тайфун, испытали свою удачу тем, что залезли в капкан и захлопнули его?

— Это был идеальный шторм, — шутит Джон.

— Типун тебе на язык с трамвайное колесо! — отмахиваюсь я. — И вообще, ты псих! Авантюрист! Какого черта тебе приспичило прибыть сюда верхом на тайфуне? И, кстати, куда «сюда»? Где мы?

— Вечно тебя интересует не то, что действительно важно, — философски замечает Джон.

— А что, по-твоему, важно? — сварливо спрашиваю я.

— Пожрать.

— Что?

— Найти холодильник, кофеварку, запасы смотрителя — и всё съесть.

— Всё?

— Всё. — Джон тверд в своей асоциальности и нераскаян. — Особенно колбасу и печенье.

— И кто только тебя воспитывал, — бормочу я, с кряхтением поднимаясь с пола. — Не отвечай, это не вопрос.

Кухня обнаруживается быстро: маленькая, чистая и полупустая. Зато первая же упаковка в холодильнике дает ответ на вопрос, где мы. Из пластиковой коробочки на меня таращится безглазая харя: ломтиками белого сыра выложены чалма и воротник халата, лужица зеленой жижи заменяет лицо, вместо глаз — кружки огурца. И вырезанные из розовой ветчины, сочные, протянутые для поцелуя губы. Суккуб у косметолога.

На мой матерный вопль немедленно прибегает Джон.

— Кярабэн, — констатирует он. — И незачем так орать. Смотритель, видимо, недавно женился, жене еще не надоело его подстебывать и заодно показывать, какая она заботливая.

— Значит, мы в Японии? — интересуюсь я, брезгливо закрывая упаковку со съедобным портретом жены смотрителя.

— У самого края Японии. Это Йонагуни, — кивает Джон, помахивая какой-то бутылью, потом открывает ее и делает изрядный глоток. Видать, забористое пойло — непрошибаемого Нигредо скручивает с одного шота. — Настоящее ханадзакэ. Попробуй.

Я послушно беру бутылку и осторожно пробую. Если бы я знал, что в глотку мне рванет тридцать миллилитров лавы со вкусом перебродившего риса, поостерегся бы даже нюхать это хана-что-то-там. Просто хана.

Названия местности я тоже не разобрал.

— Мы в Йони… что?

— Ты, если хочешь, можешь попасть в йони и там остаться, — ехидничает Джон. — Но остров называется Йонагуни.

— А где сейчас близнецы?

— Немного восточнее, — ничего не объясняет Нигредо.