— Ян. — Голос Джона мягок и одновременно в нем слышится рычание — так мать порыкивает на детеныша, лезущего куда не следует. — Не дергайся, ты не глуп, ты наивен — и только по сравнению с нами. Мы все здесь преступники, люди с темной стороны жизни. Ты не такой.

— И близнецы? И Клара?

— Она давным-давно не Клара. Она Клаустра, скользкая и амбициозная гадина. Самая настоящая змея.

— Непочтительный сын, — хмыкает Король. В его представлении это серьезное обвинение.

Джон не обращает внимания на слова японца, ответно унижая Короля безразличием, и продолжает:

— Близнецы тоже не дети, а змееныши, хоть и кажутся золотой молодежью, у которой с детства было всё и даже больше. У них действительно было ВСЁ — унижение, пытки, обреченность, одиночество. Они не умеют любить, а умеют лишь выживать. Так что ты среди нас самый светлый, положительный герой. Ну и дурак, конечно, изрядный. Иванушка-дурачок.

Вот уж не знал, что могу чувствовать себя настолько обиженным, польщенным и разочарованным одновременно.

А как же ты сам, Джон? Разве ты не герой? — хочу спросить я, но не спрашиваю. Я постигаю нелицеприятную истину: спаситель всех и вся Кадош-младший всего лишь пытается решать свои проблемы — и делает это так, что от его действий может быть польза другим. Однако он не заботится о судьбе спасенных, не сидит у их постели, не держит их за руку, не волнуется, что у бедолаг случится афганский синдром. Может быть, потому, что сам Джон прошел через это и никто не держал его за руку?

Я ничуть не удивлен, когда вечером Джон приходит в спальню к близнецам (не он, а я сижу с ними, будто мамочка у постели больного ребенка), молча берет меня за плечо и ведет к себе в комнату. Я не сопротивляюсь. Близнецы спят неровным, беспокойным сном, я готов сидеть с ними день и ночь, но у Джона, похоже, серьезный разговор.

О нет, у него не разговор, а частный показ, без пяти минут хоум-видео: отец и мать Джона в… комнате для сессий? Камеры и жучки Кадоша-младшего разбросаны по всему дому и собирают информации больше, чем я хотел бы знать. В кадр попадают плетки и кнуты, развешанные на стенах и другие предметы, предназначение которых — доставлять то ли боль, то ли удовольствие, то ли все разом. А потом я понимаю: все, что кажется мне садо-мазо-игрушками, на самом деле священные предметы — плети из человеческой кожи, патры — чаши для подаяния, но не обычные, а сделанные из черепов, короткий широкий кинжал-пхурба лежит на низком столике с таким сытым, иначе не скажешь, видом, точно его вдосталь поят кровью — и он не готов, совсем не готов прямо сейчас колоть и пригвождать демонов.

В стену вделан тот самый шкаф с алтарем внутри, буцудан, который я хотел рассмотреть в прошлый раз, но Король помешал, вытолкав из молельни так быстро, как только возможно. Дескать, нечего белым святотатцам шастать по сакральным помещениям. Может, японец и прав, я всего лишь любопытный журналист, то есть профессиональный святотатец, но у меня, на беду всех присутствующих, отличная зрительная память. Я помню интерьер комнаты с буцуданом: в ней не было ни плетей на стенах, ни черепов, оправленных в металл, да и буцудан был другого цвета — светлее и радостней он смотрелся. Да и молельня была прямо как девичья горенка. А это — комната, в которой проводит свои темные ритуалы жрица Кали Ма. Темная, зловещая храмина, похожая на пещеры адживиков, от пола до потолка полированным гнейсом отделанная, ни пяди узорчатых обоев, ни коврика на полу, везде гладкий серый камень, но приглядевшись, видишь на нем ржавые пятна, словно следы въевшейся в гнейс крови.

Сама жрица возлежит на кровати, вернее, на широкой низкой тахте, вдвоем с Ребисом. Кадош распростерт на спине и смотрит в потолок — тем самым взглядом на две тысячи ярдов, что я заметил у него после обряда в Барабарах.