Выходит, Лабрис и Клаустра стакнулись ради власти, ради влияния на ход мировых событий. Абба Амона, эгоцентрист, которого никто из нас, молодых и глупых, не рассматривал в роли спасителя мира, тридцать лет стеной стоял между женой и братом, не давая разгуляться ни первой, ни второму. Он стравливал их, точно бойцовых псов, отравлял атмосферу семейных встреч, делал так, чтобы они не соглашались друг с другом ни в чем, но Лабрис и Клаустра считали Ребиса оружием — живым оружием, своим оружием. Вот и приглядывали ревниво за своим вечным козырем, цветным джокером, чтобы другому не достался. А здесь, в Индии, улучив момент, когда Ребис отвлекся на шалости своих подросших детей, сели за стол переговоров… под ашокой — и здрасьте-пожалуйста, у мира появился новый диктатор.

Хотя все по-прежнему зависит от Абба Амоны, отца-матери близнецов и родителя Джона. Но если Ребис согласится пользовать избранное старичье, мир не станет лучше, наоборот, жестокости в нем прибавится. Довольно представить себе, как орды помолодевших струльдбругов, одержимых вечной скукой, манипулируют человечеством, не щадя ничьих чувств. Как знать, лучше это или хуже, чем раса юных совершенств, презирающая отцов и матерей своих?

— Джон не позволит решать вопрос в одиночку, — уверенно говорю я. В голосе у меня уверенности больше, чем в душе. Сможет ли Джон нарушить Ребисовы планы?

— Вот пусть и бодаются между собой! — резко, чересчур резко отвечает Эмиль.

Я его понимаю. Эмиль не хочет брать на себя ответственность за ТАКИЕ решения. Любой выбор имеет скверные последствия, ужасающе скверные, мы видели их своими глазами на широкоформатных экранах и на компьютерных мониторах, в десятках, сотнях боевиков и антиутопий, научных и ненаучных, сделанных ради предупреждения и ради запугивания. Миры, принадлежащие молодым и безжалостным индиго; вселенные, которыми правят бессмертные и бесчувственные старики. Иногда то были одни и те же правители: с молодых гладких лиц в зал смотрели старые равнодушные глаза, словно выбирая, кого из зрителей пустить в расход, чтобы развеять хоть на миг душное марево скуки.

Представив в этой роли Эмиля-Эмилию, я испытываю ужас, смешанный с наслаждением, будто на вершине высокой башни, с которой падаешь и летишь в темноту. Понимая: этот полет во тьму продлится вечность, у пропасти порока нет дна, и ты никогда не разобьешься.

— Мы ведь можем положиться на Короля и его подручных. Мы можем просто сидеть и ждать момента, когда нам вернут Ребиса, — мягко произношу я, обхватывая пальцами тонкое запястье Эмиля. — Давайте посмотрим, как там Лабрис с Клаустрой.

Клаустра и Лабрис приходят в себя лишь наутро. И сразу шарахаются друг от друга, точно облитые водой коты. При виде того, как вечно невозмутимая маменька Джона, смущаясь, заматывается в простыню, а сухарь Лабрис ловит конец простыни, пытаясь прикрыть хотя бы пах, я больше не испытываю ни стыда, ни жалости, одно злорадство. Когда накануне Эмилия велит слугам раздеть «дядюшку и матушку» догола, я спрашиваю: зачем? Но Эми лишь молча оглядывает парочку, погруженную в безмятежный сон, как смотрят на пауков в банке: кто из вас кого съест?

— Я что, — хрипло шепчет Лабрис, входя на кухню через несколько минут после пробуждения, — переспал с Клэр?

— Боишься, дядюшка? — спрашивает Эми. — Правильно боишься. Эта женщина откусывает голову каждому мужчине, перед которым раздвинула ноги.

— Знаю. — Лабрис хватает чашку с кофе и опрокидывает ее, будто стопку водки.