Кадошам минута смирения обходится дороже, чем обычным людям часы и дни покаяния. За считанные минуты их гордыня разносит картину мира в мясо, словно спятивший школьник с пистолетом — классную комнату со всеми, кто в ней есть. Наш семейный смертный грех прилетает на крыльях гормона ярости — и вот уже сердце бьется как сумасшедшее, проталкивая кровь сквозь сжавшиеся сосуды.

Я не могу позволить себе гордыню. Мое сердце ее не выдержит. В груди печет все сильнее, боль словно усиливается от пения птиц, от солнечного дня за окном, я ищу глазами хоть что-нибудь, чтобы отвлечься от нее, моей новой хозяйки.

— «Мое платье не совсем бело, потому что Сын Неба, разрывая его, оставил на нем немного розовой крови», — произносит мягкий и в то же время механический голос, похожий на электронную озвучку. С ним в горящее тело вливается немного прохлады.

— Какое платье? — бормочу я. — При чем тут платье?

— Так китайцы называют пион.

— Пион?

— Китайцы считают, что пион полезен для сердца, веселит душу и смягчает нравы.

Жаль, в детстве я этого не знала, а то поселилась бы в пионовом кусте, точно птица. Может быть, сейчас мне не было бы так больно.

— Ты принес мне пионы? — шепчу я, услышав сладкий запах, пробившийся сквозь все, чем пахнет больничная палата.

— Нет, это эфирное масло. Просто масло. Сейчас не время для пионов.

И тогда я спрашиваю у бестелесного голоса самое важное, единственное, что хотелось бы знать:

— Я доживу до новых пионов?

— Это зависит от тебя. — В голосе чувствуется улыбка.

— Наконец-то.

— Что наконец-то?

— Наконец-то это зависит от меня, а не от моего брата. Что я должна делать?

Отчего-то мне кажется: человек, принесший мне запах пионов, точно знает, как мне дожить до следующей весны, когда распустятся эти прекрасные, чуть неряшливые цветы.

— Поверить.

— В бога? В какого из них?

Голос смеется:

— В реанимации и на войне атеистов нет! В бога поверить проще, чем в себя.

Странно. Никто и никогда не упрекал меня в ТАКОМ неверии, скорее наоборот. В моем защитном поведении всем виделась нахальная самоуверенность подростка, который еще не знает, что такое смерть, но уже знает, что такое несвобода. И вот бестелесный голос, похожий на слуховую галлюцинацию, раскрывает мою самую большую тайну.

— А покажись! — требую я.

Голос снова смеется:

— Это труднее, чем ты думаешь.

Он что, не может сделать пары шагов? Впрочем, я тоже не могу их сделать. И никогда не могла сделать ни единого шага по собственной воле, не согласовав каждое движение со своей половиной. Если все пройдет по плану, у меня появится возможность танцевать сольные танцы или не танцевать совсем. Ни с кем. Никогда.

— Ладно, — соглашаюсь я. — Буду считать, что ты слишком страшный, чтобы пугать меня сейчас, когда у меня слабое сердце. Покажешься после операции, когда сердца у меня не будет вовсе.

— Ты ведь знаешь, что можешь его вырастить? — осведомляется голос.

Как пион, думаю я. Большой темно-красный пион — тот самый, который ядовит. И который отравляет мое сознание болью — прямо сейчас. Но если новая порция морфина подействует, я забуду, каково мне было. Впрочем, останется память о боли и готовность подчиниться ей. Чтобы стать свободной, я должна научиться выращивать пионы внутри.