– И в монахи не пошли?

– В монахи не мне звать.Они пошли потом к большевикам, когда те вернулись. Взяли заложников и вобещанный срок расстреляли. Опять взяли и – полный успех мобилизации. Это всепро ту же силу, господин Константин.

Тут опять заговорилВзвоев:

– Чо хочу сказать,князь. Вишь – здесь я, больше мне нечего сказать. Еще одна Божья милость, чтотебя вижу. Хочу... прости за все, князь. Как услыхал, что ты не остаешься,всколыхнулось – и я с тобой... Но нет, нельзя мне туда, за стену, здесьостанусь, здесь помру, а тебе хочу... прошу тебя руку мне дать напоследок. Кольсможешь. Теперь только на том свете Господь сведет. Поминай меня, пока жив,меня тоже Иваном зовут.

Князь молча, неотрывноглядя Взвоеву в глаза, подал ему руку, потом притянул его к себе и крепкообнял. Затем отодвинул его и отвернулся лицом к деревне. И вдруг напрягся весь,вглядываясь. И произнес тихо: "Груня!" И все, кто был на стене,обратили взоры туда. Какая-то фигура в кожаном рвалась к поляне, а ее держали,и еще несколько человек суетилось около. В бинокль с трудом можно былоразобрать, что у фигуры женское лицо с короткой стрижкой, остальное – кожа игалифе.

– По-моему, она видитмонастырь, – сказал Загряжский.

– Ага, – подтвердилВзвоев, передавая дальше безобразовский бинокль, – и доказывает своим, чтоперед ними не трясина, а монастырь. А те думают, свихнулась Аграфена. Чудеса –Аграфена и вдруг видит.

– Мы-то с тобой увидели,– пробурчал обожженный.

– Безобразов, – сказалкнязь, – дай-ка винтовку.

– Нет, Иван Григорьич,не надо, – отозвался полковник.

– Пули отсюда не летят,я уже пробовал.

– Точно-точно, не летят,– послышался сзади голос.

Все обернулись и увиделистарца. Келейник, не менее старый на вид, поддерживал его слева. Впервые увидалего Дронов, и ему показалось, что ничего приметного, ничего выдающегося нет вего лице: видел он и старых таких, и бело-бородатых таких, и ласковоглазыхтаких. Все поспешили под благословение. Дронов подошел вслед за Олей-большой,за ним были Безобразов и Загряжский. Вблизи старец также не произвел на Дроноватого впечатления, которого он ждал. Загряжскому же старец сказал:

– Имею к тебе просьбу,воин.

– Слушаю вас, батюшка.

– Девочку вот эту возьмис собой.

Оля-маленькаявстрепенулась и бросилась к старцу. С отчаяньем на лице схватила его за руку:

– Что вы, батюшка! Я свами... я здесь останусь, не хочу я туда! Умру пусть, но здесь, что вы!

– Да ты погоди, – старецположил руку ей на голову. – Думаешь, я тебя на легкоту какую отпускаю? Не-ет,тебе там тяжко будет. И хорошо будет. – Он придвинул ее голову к своим губам ичто-то зашептал ей. Оля-маленькая, потупившись, слушала, потом кивнула покорно,вытирая слезу.

Старец вторично накрылее голову епитрахилью. Затем выпрямился и сказал сколько мог громко:

– Будем смотреть,братие, владыко Алексий за мученическим венцом пошел – слово Божие безбожникамнести.

Сначала все замерли,недоуменно уставились на старца, а затем поворотили взгляды туда, куда гляделстарец: владыко Алексий в черном клобуке с крестом, с панагией на груди, вразвевающейся мантии выходил из ворот.

– Ой, Господи! –воскликнула Оля-маленькая и кулачки ее вмялись в щеки. – Ведь убьют они его,батюшка, ведь из тюрьмы ж вы его...

Ничего не сказал старец,молча продолжал глядеть. Полчаса назад явился к нему владыко в полномоблачении. Явился и упал в ноги, и как ни просил Спиридон, как ни поднимал его– не поднялся и одно и то же говорил: "Благослови идти туда проповедь,призыв к покаянию сказать. Неспокойно мне здесь стало, отче, чую, не затвора отменя Бог хочет". – "Чуешь?" – "Да, отче.