"Я бить иххочу..." – неужто это его голос, нежный голос Сашеньки Дурдоныча (такмальчишки звали), у Чистых прудов уток кормящего?.. Да, это его голос.Продрался, прополз, проскрывался, проунижался, два раза хоронил себя мысленно,один раз расстреливали... добрался – Ростов, свой город, будто только офицерыего жители... "Я бить их хочу..." Напротив в кресле штабист холеный,капитан с папиросиной:

– Э-э, надеюсь, выреспубликанец, прошу извинения за неделикатность?

"Что? О чем он? Ябить их хочу!"

– Не понимаете? Какойприсяге считаете себя верным, надеюсь, Временному правительству? Монархическиеубеждения, простите уж, коли имеете, лучше молчать... Добровольческая армиязащищает растоптанную республику.

"О чем он?! –грохнул по столу. – Я бить их хочу!"

Капитан с подрагивающейпапиросинкой поморщился:

– Будете, будете бить. Вдвенадцатый полк. Однако послушайтесь, не высказывайте вслух монархическихмыслей. Тут вот полному георгиевскому кавалеру отлуп дали – князь Загряжский.Не слыхали?

Не слыхал Дронов имонархистом не был, однако в голове зазвенело слегка: "А! – монархисты,республиканцы, кой черт! – я бить их хочу!.."

И вдруг Дронов ощутил,что никого он сейчас, у лика этого стоя, бить не хочет. Тонет, вязнет тот егоголос... Да будет воля Твоя...

Помазываться он шел заВзвоевым. И уже в двух шагах от старца со Взвоевым истерика сделалась. И,видимо, не в первый раз. Обожженный и полковник спокойно подняли его, бьющегосяи рыдающего, и поднесли к старцу. Тот помазал его лоб елеем, и затих вродеВзвоев. Отнесли его на лавочку, и там он сидел скрючившись и тихо плакал. И тутДронов увидел смотревшего из-за колонны Анатолия Федорыча. Страшны былиостекленелые, остановившиеся его глаза, смотревшие на плачущего Взвоева. Что-тоневероятное, немыслимое для себя видел Анатолий Федорыч в тихо плачущемкомиссаре Взвоеве, рота которого славно погуляла в свое время и набила доверхутрупами Успенский храм Митрофаньевского монастыря.

Почему-то шаталоДронова, когда выходил он на улицу. Безоблачное, черное, тихое, звездное небокуполом накрывало монастырь. Все выходяшие задирали головы вверх,любовались.Фонарями яркими блистали звезды, но черноты небесной бездонной незаслоняли. Зримо чувствовалась бесконечность этой черной бездны и ничтожность,песчиночность твоего маленького "я", пузырька твоей жизни, иодновременно также зримо и отчетливо виделась единственность, уникальность твоегомогучего, единственного "я", Творцом всей этой бесконечностиохраняемого. И хоть десять штурмов, ничто не страшно, Господи, если ЦарствоТвое во мне есть, не дай выпасть из руки Твоей!..

Часть вторая

ЖЕЛЖЕНА-АГРАФЕНА

Если в двух словах, чтобзначительно, емко и красиво, то всю историю Груниного преображения можно было бописать так: революция ворвалась в душу Груни нежданно-негаданно, подобноцунами. Она опустошила и смела все, что там было, все, что безмятежно жилопотихоньку, – все было раздавлено и сметено. Только в отличие от цунами, волнаэта не отхлынула назад, а осталась там и, заполнив собой все, породила новую,невиданную жизнь, вирус которой и по сей день гуляет по миру, крепнет с каждымднем, и никто не может найти от него лекарства.

Но если ограничиватьсятолько этим, это значит, как говорил в запальчивости поэт Константин, говоритьобщие слова. Если же общие слова раскрыть, то получается вот что.

В Москву к ЗагряжскимГруня прибыла за пять лет до революции, семнадцатилетней застенчивой девушкой.Прибыла из подмосковной деревни по солидной рекомендации управляющего имениемЗагряжских, которое было недалеко от села, где жила Груня с родителями. СамаГруня настояла перед своей матерью, чтоб уехать. Поупиралась мать – жениха ведьуже подобрала, но уступить пришлось, не хотела Груня замуж, она хотела вМоскву.