– Публичный дом, что ли?

– Да ну тебя совсем!

– Да я думаю, в этомклубе он не бывает.

Груня внимательновслушивалась во все, что говорилось в доме Загряжских, для нее все темы былимногозначащими, хотя многое она и не понимала, но все равно прислушиваласьвсегда, когда выпадала такая возможность. Любила и просто наблюдать, как течетжизнь этого большого дома, как старая княгиня вяжет, или читает, или вздыхает,как старый князь беседует, или спит в кресле, или с бумагами в гостиной сидит –он любил сидеть и работать в гостиной, а не в кабинете, как он говорил – люблю,когда жена мешает. И Груня, вглядываясь и вслушиваясь в жизнь дома, в которомжила, видела, конечно, что молодой князь действительно исключение, но отношениеу нее к нему было какое-то странное, ей самой непонятное. Она совершенно немогла переносить его взгляда, хотя глядел он совсем нестрашно, но едва только взглядего касался ее, она сразу смущалась и отворачивалась. И смущение какое-тостранное было, не мотивированное ничем. Оттого немного не по себе ей было,когда молодой князь бывал дома. Правда, он словно чувствовал ее тревожнуюнапряженность и никогда не прибегал к ее услугам, а будучи среди домашних, незамечал ее, когда она входила. Да и редко в последнее время бывал он дома, сначала войны всего четыре раза. Когда ее подружка, горничная Апраксиных, сосмехом рассказывая ей, как ее молодой барин пристает к ней, чему она совершенноне противилась, спросила: "Ну а твой как?", подмигнув при этом, Грунядаже не поняла сначала, а потом рассмеялась: "Да ты что, это не в егохарактере". "Как так? – не поняла подруга. – И даже не ущипнул ниразу?" И она никак не могла поверить в то что Груня даже и представитьсебе не могла молодого князя в роли волокиты. К тому времени у Груни уже былжених – Федя, молодой приказчик у купца и подрядчика Телятникова. Он души в нейне чаял и яростно копил каждую копейку для будущей жизни, отказывая себе вовсем. И вдруг однажды явился к невесте радостный и счастливый, едва не прыгаяот распиравших его чувств:

– Грунюшка! ПантелейЕгорыч сказали, что скоро на покой уходят и на меня – слышишь, на меня! – вседело оставляют! Сама знаешь, деток-то им не дал Господь, вдовствуют..."Ты, – говорит, – после преставления моего будешь полным хозяином".Вот такие новости! Грушенька, а как-то ты вроде и не рада, Грушенька?

– Да рада я, – буркнулаГруня, почему-то даже раздраженным вышло у нее это бурканье. – Рада я, –сказала она затем более приветливо, для чего понадобилось над собой усилиесделать. Усилие и Федя заметил и слегка удивленно глянул на невесту. Зазвонилзвонок и Груня пошла через большую переднюю в гостиную. И тут вышел из гостинойАндрей Ананьич.

– О, Феденька, моепочтение, дружок. Слыхал, скоро воротилой станешь. Скоро, Грунюшка, у тебя усамой горничная будет. Да, все скоро местами поменяемся. Вот потрачу все наШаляпина, к тебе в приказчики подамся, возьмешь? Авось, на приказчичьем местевсе свои денежки и верну, а? – Андрей Ананьич хитро подмигнул Феде.

– Очень даже понятен вашнамек, однако обидно-с. Никогда людей не обманывал. И Пантелей Егорыч деловсегда по-честному, по справедливости вели-с и меня тому учили и учат. Оттого иГосподь вспоможествует торговле его и всем делам.

– Как? Вспм... вспож...ествует? Ха-ха-ха, блестяще! А... а от службы военной, чай, не Господь отвел а?Пришлось, поди, благодетелю кое-где раскошелиться? Да ты не смущайся, в Россиипока есть кому воевать, а то если всем на войну, кому ж тогда кожей торговать?Ха-ха-ха...

– А я и не таюсь ни вчем, ваше превосходительство, да, не вояка я, боюсь я всякой драки. Вот так уж.Намедни в слободке нашей подрались двое дубьем, так от одного гляденья едва недуша вон. Как заору им: "Православные! Что ж вы делаете?!" А онидружка дружку тут перестали дубасить да на меня с дубьем-то! Вот гденатерпелся-то, сущий ад! Так бежал, что лошадь обогнал.