– Да-а, в этой странечего только не водится. Это что ж за тушинские воры, Григорий?

– Некий совдеп, а прощеговоря, пьяная солдатня с винтовками, которой руководят безответственные темныеличности.

– Все ясно, – ухмыляясьсказал Андрей Ананьевич. – Теперь вы будете грызться с этим совдепом испихивать друг на друга наши неудачи на фронте, которые, естественно, будут – усеми нянек дитя всегда без глазу, – Андрей Ананьевич деланно громко зевнул. –Да ты не сверкай на меня глазами, Григорий, я ж за вас, я тоже, если хочешь,возмущен. Впрочем, вот это вру, ничем я не возмущаюсь. Иногда я даже хочувозмутиться чем-нибудь, да у меня ничего не получается. Наверное, я возмущусь,если меня лишат возможности слушать Шаляпина. Но я думаю, сие мое желание невстает на пути ни новой власти, ни грядущей? Ушедшая власть ничего против этогоне имела.

– Никакой грядущейвласти не будет! Грядущее свершилось. Сегодня Россия нашла себя! – сказав так,старый князь торжественно высморкался.

– Что-то еще нашдоблестный воин насчет этого скажет, – проговорил с задумчивостью во взгляде ив голосе Андрей Ананьевич.

– А это совершенно всеравно, что он скажет, – важно ответил старый князь. – Теперь его слова не имеютникакого значения. Дело совершено окончательно и бесповоротно, а пещерныймонархизм его, я думаю, сам собой на нет сойдет.

Дальше Груня не слушала,она вышла из залы, накинула шубу и через минуту была на улице. Будто некая силавыбросила ее из дому, она не думала, что может оказаться нужной своим хозяевам,что ее могут позвать; все вдруг потеряло значение, забылось, словно встречныйфевральский ветер-воздух обволок, оградил ее от всего этого. Она шла по московскимулицам, завороженная творящимся на них. А творилось на них неслыханное иневиданное доселе. Прямо напротив дома Загряжских какой-то прыщавый студент,зачем-то обвешанный пустыми пулеметными лентами, тряс винтовкой в вытянутойруке и что есть мочи вопил "ура!". И идущие мимо совсем этому неудивлялись, те же из них, кто попадали под радостно-свирепый взгляд студента,сами выкрикивали "ура!" и взмахивали руками, выкрикивали и взмахивалисовершенно искренне, возбужденные тою же силой, что крутила студентом. Ни вкакую Пасху Груня не видела таких громадных толп народа. Тот новый, Дурманящийвоздух, что объявился вдруг над Москвой, выдувал всех из домов и квартир и гнална улицу. о себе Груня тоже почувствовала нечто новое, суть которого она немогла понять, оно не охватывалось разумом, оно вошло вдруг в сознание иосталось там. А в присутствии этого непонятного нового в душе и дышалось как-тосовсем по-другому. Каждый вдох не просто наполнял плоть живительным воздухом,но воздух этот действовал на глаза, на уши. Он заставлял по– новому взглянутьна окружающий мир, увидеть в нем то, что раньше не давала видеть душевнаяброня-заскорузлость, которую он, этот новый, разъедающий воздух, растворял,высасывал из людей и выгонял их самих из домов и квартир на улицы. Она дажеголову задрала кверху, к серо-голубому небу, будто ожидая увидеть падение налюдей того нового, невиданного, что заставляет их шастать по Москве, кричать"ура" и размахивать руками. Или туда, в пугающую высь, унеслось то,что рождало и держало-крепило в душе броню-заскорузлость? А то новое, что сталаощущать Груня, выйдя на улицу, есть ранее придушенный источник жизни, которыйвот теперь начал жить. Что за источник? Какой жизни? Все напряглось в Груне.Она очень серьезно воспринимала то, что видела на улицах, она впитывалапроисходящее, глядя на все широко раскрытыми глазами, и даже рот ее сам собоювременами широко открывался. Многое, что еще вчера рассмешило бы ее, совсем неказалось смешным, и то, что никогда ранее не вызвало бы не то что смех, но дажеи улыбку, теперь виделось в каком-то карикатурном виде и заставляло смеяться.Она едва сдержала смех, когда увидела на паперти Воздвиженского храма одинокую,показавшуюся ей жалкой, фигурку священника, и не кого-нибудь, а отца Клавдия,ее и Федина духовника.