– Ну, понятно б, учитьсяхотела, – говорила она Груне, – не бабье дело, да уж куда ни шло, нынче и бабына учебу лезут, время, знать, такое подошло. Была б вроде учительши нашей. Нуили б жених в городе был, а? А чего в горничных хорошего, этого я никак в толкне возьму! Оно, конечно, у их сиятельств очень даже неплохо, дом известный, данеужто хозяйкой не лучше? Васька малый справный, хозяйственный, домовитый,незлой, пьет в меру, дом – полная чаша, а? Такие женихи на дороге не валяются!И ведь люба ты ему!

Не видела мать, чтоГруня совсем не слушала ее слов, а только вздыхала устало, ожидая, когда же танудить кончит. В конце концов мать проворчала, что "рано тебе волюдали", и отпустила. Отец же вовсе не противился Груниной воле, он давно вовсем слушался жену и от всего только отмахивался, говоря, что как мать скажет,так и будет. Видно, в мать и пошла Груня упорчивостью. Она, правда, и сама точноне сказала бы, отчего ее так тянуло в древнюю столицу. Мысль об учебе, чтоббыть "как учительша", весьма пугала ее. Ей казалось, что она несможет быть такой решительной и самостоятельной, как их учительша, да она и нечувствовала в себе никакого влечения к такой жизни. Она знала, что рано илипоздно выйдет замуж и будет жить под крылышком мужа, рожая и воспитывая детей,но отодвигала это пока на неопределенное "потом". Ей просто хотелосьпосмотреть, как живут высокого ранга люди, был у нее отчего-то жгучий интерес ких жизни, о которой она прочла пару романов. И где, как не в Москве, до которойезды всего ничего по "железке", увидать вблизи эту жизнь. Да иуслужить людям она любила, хотя учительша их сельская как-то в беседе очень еепожурила за такую любовь и убеждала ее ехать все-таки учиться, а не вгорничные. "Лакейская психология – главная беда нашего народа", –поучала она. Этого Груня понять не могла. Кто-то должен командовать, кто-токнижки писать, кто-то хлеб растить, ну а ктото и прислуживать – на этом мириздревле стоял. И такой порядок вещей Груня считала вполне естественным иникакой беды в том, что человек – лакей, не видела. И слово "лакей"совсем не было оскорбительным для нее, то есть обо всем этом она никогда незадумывалась, просто эти понятия органически в ней присутствовали и былиестественной и неотъемлемой частью ее "мировосприятия", как сказалабы их учительша.

Жизнь у Загряжскихскладывалась для нее спокойно, относились к ней ровно и добро, хотя и несколькосдержанно. Зато постоянный гость дома, Андрей Ананьевич Агарков, частоподшучивал над ней с доброй ухмылкой и даже заводил с ней разговоры на всякиеотвлеченные темы. Он вообще любил и мог говорить обо всем на свете, темаразговора возникала у него буквально из ничего, при этом ничему на свете он непридавал никакого значения, так, по крайней мере, казалось.

– Груня, а у вас, междупрочим, классический античный профиль, – сказал он как-то вошедшей в гостинуюГруне. Он сидел в своем кресле (так его все и звали – агарковское), в своейвсегдашней расслабленности, нога на ногу и с папиросой в зубах. – Такогоносика, а-ля Венера, я давно не видел ни на одном лице из тех, кто принадлежитк нашему вырождающемуся боярству. Не краснейте, Груня, я не комплементируювам... а! только сейчас взял и придумал: ком-пле– ментирую, а!.. я правдуговорю, Груня, ейБогу. А ты, Григорий, что морщишься? Тысячу раз повторю: да,мы вырождаемся. И твой доблестный сынок-исключение только подтверждает этопечальное правило. Впрочем, Ванюша наш породой, конечно, вышел, но – однобок!Одкобо-ок! Я бы даже сказал, диковат. И твоя кровь, Марьюшка, кровьШереметевых, ничуть не умягчила его.

Марья Антоновна толькорукой отмахнулась и сказала:

– Меня пуще всегорелигиозность его беспокоит, ну прямо-таки пещерная какая-то, ну прямо чернец,а не офицер, удивительно! Я не представляю его в компании офицеров.