Теперь я вижу, что он не может не перепачкаться и когда ест один.

   - Чем тебя угостить? - радушно спрашивает хозяин, подходя к столу,

заставленному бутылками и бокалами.

   - Ничем. Я уже пил.

   - Тогда выпьем по чашке кофе. Немножко остыл, но я всегда такой пью.

   Младенов приносит два стакана, ради приличия проверяет на свет,

насколько они чисты, и наливает из  большого  кофейника  жидкость,

напоминающую чай.

   Кофе не только остыл, но, если судить по вкусу, датирован вчерашним

числом. Оставив стакан на камине, я закуриваю и удобно усаживаюсь в

кресле. Младенов придвигает стул и тоже садится.

   - Ты явился как нельзя более кстати, мой мальчик. Нам с тобой

придется изрядно потрудиться, - в третий раз сегодня доверительно говорит

старик.

   Хотя про себя я всегда называю его "стариком", Младенов в свои

шестьдесят лет выглядит довольно бодрым. Он, правда, немного сутулится и

костист, но костист скорее как крепкий орех.

   - Раз предстоит, будем трудиться, - успокаиваю я его. - А как с моим

назначением?

   - Все в порядке. Не сразу далось, но все же уладил. Поначалу

ершились, особенно Кралев: не знаю, слышь, что он за птица, да и больно

мне нужен этот еж в штанах. Вся Болгария его знает, говорю, разве что

кроме вас. Вы тоже знаете не хуже других, только прикидываетесь... Именно

такой человек и нужен нам! Уломал-таки под конец.

   Опершись на кресло, Младенов наклоняется ко мне:

   - А знаешь, почему они заартачились? Потому что ты мой человек, вот в

чем суть.

   - Может, не только в этом. Тони не отставал от меня до самого вечера.

   - Тони? Глупости! - презрительно морщится Младенов. - Не обращай

внимания на этого пьяницу, он не опасен. И Милко не опасен. Ворон и Уж -

тоже мелюзга, холуи и телохранители; кто им платит, тому они и служат. Все

зло от этих двоих - от Димова и Кралева.

   Старик умолкает, задумчиво уставивишись в мутное зеркало над камином.

Потом произносит с пафосом:

   - Подумать только, в чьих руках наши национальные идеалы!..

   Младенов политикан старой школы. Он не может решать свои личные дела,

не приплетя к ним национальные идеалы.

   - Ты один тут живешь? - спрашиваю я, чтоб вернуть своего друга к

действительности.

   - Да, я снимаю этот апартамент, хотя он и великоват для меня и за

наем дерут безбожно... Охотно взял бы тебя к себе, и расходы делили бы

пополам, но не разрешают... - Он снова наклоняется ко мне и шепчет: - От

тебя мне нечего таить, но у меня, видишь ли, бывают люди, которых не

устраивают посторонние свидетели. Вот и приходится жить одному.

   - Тебе лучше знать. От меня, бай Марин, все равно толку никакого.

Ломаного гроша в кармане нет.

   Намек довольно прозрачный, хотя и насквозь лжив. Денег у меня в

кармане гораздо больше, чем мне сейчас нужно. Другое дело, что я не имею

права их тратить, пока не обеспечу себе какие-то доходы от Центра.

   Младенов, похоже, предвидел подобный поворот в разговоре, потому что

он роется в кармане халата и вытаскивает пять стофранковых банкнот.

   - Не беспокойся, без денег я тебя не оставлю. Я всегда забочусь о

своих людях. Возьми-ка вот пока, а как получишь жалованье, вернешь мне.

   Я наскоро пересчитываю деньги с озабоченностью человека, который

помнит, что взятое полагается возвращать, затем кладу их во внутренний

карман пиджака. Младенов глядит за моими движениями с нескрываемым

сожалением, хотя, видимо, задолго до моего прихода осознал неизбежность

этой жертвы и только колебался: десять бумаг мне дать или ограничиться

пятью; сначала под наплывом добрых чувств отсчитал было десять, но потом

пять попридержал - надо, дескать, приучать человека к бережливости.