— Постой! — прозвучал басовитый выкрик ему в спину, но Коста его уже не слышал.

Острые осколки разбитого стекла вспороли одеяло. Крапивой обожгли предплечья, которыми Коста прикрыл лицо и спину. Мальчик упал на жестяной настил на козырьке, скатился по тому и свалился на спину. На мгновение из груди от удара выбило весь воздух, а в глазах заплясали звезды.

Может быть, воображаемые, а может, те, что сейчас смотрели сверху вниз на валявшегося в траве Косту.

Через муть, как если бы в лужу после дождя смотрел, мальчик увидел высунувшееся лицо герцога. Тот, кажется, что-то ему кричал, но Коста не слышал ничего, кроме стука и гула в ушах.

Поднимаясь на ноги, стягивая с себя рассеченный пододеяльник, из которого задорный ветер уже разметал разлетевшийся по лужайке пух, Коста побежал в сторону кустов шиповника, за которыми прятался подкоп, сделанный им прошлым летом под забором.

Он бежал так быстро, как только мог, и плакал так горько, как никогда еще прежде. Кажется, он тоже что-то кричал. Или просто выл. Бессмысленно и беспощадно. Он не хотел, не хотел попадать в руки Ордена, но еще больше Коста боялся, что к Рыцарям попадет его матушка.

Нет, такого он не мог допустить.

— Коста! — раздался со спины встревоженный, испуганный голос. Он звучал точно так же, как недавно жалобно пропело разбитое оконное стекло.

Его окликнула выбежавшая на крыльцо матушка. Как же часто она звала его с улицы домой, чтобы неизменно укорить за грязную одежду, растрепанные волосы или фингал, оставленный чьим-нибудь кулаком в результате ссоры или плохой игры. Но она всегда звала его весело и с радостью, а теперь так же, как когда-то на глазах Косты кошка звала своего котенка, застрявшего в узком лазе.

Он чуть было не остановился. Чуть было не поддался страху, боли и слезам, хлынувшим из глаз, будто те только что прорвали при наводнении каменную плотину.

«Чую», — прозвучал в голове тот же голос, что и прежде. Глухой, грубый и рычащий.

Коста повернулся на звук и увидел, как правая рука Герцога заплясала в воздухе. На указательном пальце вспыхнул ярким светом перстень Спиритуалиста. И там, где пролетала рука и сверкал волшебный кристалл, в воздухе мерцали золотым пламенем письмена языка Духов.

Мгновением позже буквы вспыхнули, растворились яркой дымкой, и прямо перед лицом Косты из той же дымки, что и прежде, только не из черной, а из золотой, сформировался паук. Размером со щенка, он повернулся к мальчику спиной, поднял свое тельце и выстрелил сетью паутины, сплетенной из лучей солнечного света.

Коста прикрыл лицо ладонями и закричал. Закричал так громко, что и сам не понял, как чужой голос повторил:

«Позови меня», — а вместе с ним с ладоней мальчика сорвались ленты черного пламени. Коста этого не видел, но его пламенные потоки разорвали в клочья золотую сетку паучка, а затем, поглотив и Крохотного Духа, закружили вихрем по лугу.

Всюду, где те пробегали, расцветали огни пожара, бутонами которых становились распахнутые волчьи морды. Пламя ширилось, вихрем распространяясь над одновременно сгорающими и иссыхающими, как от засухи, травами и цветами.

Коста же, опустив руки, стоял в центре шторма черного огня, целый и невредимый, и смотрел, как мир вокруг него пылал. Мальчик моргнул, моргнул еще раз и понял, что если моргнет в третий, то уже больше не сможет поднять веки. Силы покидали его так быстро, будто бы он оказался проткнутым шариком с водой. Руки наливались тяжестью, а дыхание становилось таким же размеренным, как перед сном.

Всё, что он сумел, это даже не произнести, а подумать:

«Хватит», — и пламя пропало. Схлынуло отступившим прибоем. Но только то, что струилось из его ладоней. А пожар вокруг лишь заметался.

Всюду вспыхивали все новые и новые оранжевые бутоны жарких огней. А самым главным из них оказалась громадная корона, сверкающая на крыше их с матушкой маленького деревянного дома.