— Конечно! — кивает золотой бог. — Охота на врагов и принесение их в жертву — то, чем его предки занимались веками. А когда белые люди уничтожили его народ, его соседей, его богов, в кровь последышей вошло желание мести. Теперь мой Инка охотится на белых. Для начала выбирая тех, кто, как ему кажется, богу грешен, миру виноват. Со временем Дамело распробует вкус неправедной кровной мести, упоительной и дикой.

Диммило вспоминает Содом, Миктлан — и понимает: прав бог Солнца, справедливости там не место. Не исправления скверных требует преисподняя и не принцип талиона исповедует. Судить — не то, чем хочет заниматься дьявол. Особенно дьявол молодой, голодный, с полным гаремом демониц…

— А его жены? Они же сами белые?

— Это не делает их добрей, — смеется Инти. — По себе гарем наш божок собрал: злопамятный, свирепый, беспощадный.

— По-моему, ты ревнуешь, — вставляет свое слово Мецтли, ехида непочтительная.

— Конечно, ревную, — легко соглашается золотой бог. — Что не мешает мне видеть суть вещей. Моя кровь не водица, а лава. Ее моралью белых не остудишь.

— Как и мою, — кивает Мецтли. Или Димми. — Иначе был бы я хорошим парнем, женатым на хорошей женщине.

— Малыш, но я же лучше собаки… женщины? — строит щенячьи глазки Инти.

И так смешно видеть эти бровки домиком, этот несчастный взгляд на самодовольной физиономии бога Солнца, что Диммило хохочет, дрыгая ногами, возится, сам похожий на щенка, пока, наконец, не затихает в объятьях любовника, посапывая в полусне.

* * *

Дамело устраивается на травке под деревом, вытянув все, что можно — ноги, крылья… Остров жертв то и дело дарит Миктлантекутли ощущение жизни. Вернее, ощущение незначительности и возможной быстротечности жизни, причем не чьей-нибудь, а его собственной.

И как он здесь оказался? А главное, зачем? Отдать долг ненависти Гидре? Она свое получила — и не из его рук. Все закончилось, бесполезно сидеть на берегу, никакие воды не пронесут труп врага и никакие надежды не исполнятся. Смерть ведьмы не расколдует пострадавших: не станет человеком ни юный сатир, ни галадриада. Некоторые чары не развеиваются с гибелью тех, кто их наложил.

А жаль.

— Как это место называется? — спрашивает Миктлантекутли у сатира, чтобы хоть что-то спросить. Тот сидит неподалеку, опасливо поглядывая на резвящихся дев Солнца, адских чудищ. Так, словно сам он красавец. Ну или по крайней мере человек.

Мальчишка мнется.

— Погоди, дай угадаю. Лужа эвриалы? — демонстрирует познания в ботанике Дамело.

— Роща эвменид, — хмуро отвечает сатир.

— Один черт, — машет рукой Дамело. Ему кажется, что на лице подростка мелькает тень разочарования, но по небу со страшной скоростью несутся облака, а их тени с той же скоростью бегут по земле — и наверное, это всего лишь тень.

Летнее солнце светит сквозь них горячо и безжалостно, разрывая облачных барашков в клочья, будто волк, Нефела не успевает их создавать. Владыке Миктлана кажется, что он слышит шепот богини облаков, обещающий славу, богатство, любовь и прочие пустяки, до которых ему больше нет никакого дела. Единственное, что он еще способен хотеть — чтобы все было по его.

Раньше было не так.

Дамело понимает: покорять — совсем не то, что владеть. Секунды на гребне волны, адреналиновый шторм в крови, радость триумфа истают быстрее сна. И останется целая жизнь лжи и паранойи, уравновешивающих друг друга на внутренних весах. Властолюбие — грех, которому нельзя предаваться время от времени. Оно забирает тебя целиком.

Вот почему Сапа Инка, несмотря на детские мечты, подкрепленные рассказами, а может, россказнями Амару, никогда не рвался царствовать и владеть.