— О неграхъ, — какъ то испуганно переспросилъ Николай Финогеновичъ. Онъ подумалъ, не ослышался-ли?

— Да, о неграхъ-же… О тяжелой ихъ доле. «И все», — говорить, — «потому, что богатства распределены неравномерно, что у васъ въ доме полная чаша и все собственное, а у другого и хлебной корки нетъ, съ голоду подыхаетъ, въ ночлежке ютится.

— Мы эту песню, Тихонъ Ивановичъ, — задумчиво сказалъ Николай Финогеновичъ, — еще когда слыхали!.. Въ 1905-мъ году, помните, какъ были мы мобилизованы на усмиренія, такъ вотъ такiя именно слова намъ кидали въ разныхъ такихъ летучкахъ, ну и въ прокламаціяхъ этихъ вотъ самыхъ… Мало тогда мы поработали, не до конца ядъ этотъ вывели…

— Вотъ, вотъ… Я ему это самое и сказалъ. «Что-жъ», — говорю ему, — «Володя, раньше помещиковъ жгли и разоряли, теперь казаковъ и крестьянъ зажиточныхъ жечь и грабить пойдете, — такъ ведь такъ то и подлинно все съ голода подохнете. Опять делить хотите? Другимъ отдавать не ими нажитое». Онъ, какъ вскипитъ, кулаки сжалъ, остановился у окна, говорить такъ напряженно, тихимъ голосомъ, да такимъ, что, право лучше онъ закричалъ-бы на меня: — «Делить», — говорить, — «никому не будемъ… И никому ничего не дадимъ, ибо никакой собственности быть не должно». — «Что-жъ», — говорю я ему, — «а эта кофточка»?.. Заметь, уже у меня вся родственная любовь къ нему куда то исчезла, насмешка и злоба вскипели на сердце, - «что-жъ, эта кофточка, что на васъ, разве она не ваша?»… Онъ одернулъ на себе кофту и говорить: — «постольку, поскольку она на мне — она моя. Но и этого не будетъ. Все будетъ общественное. Будетъ такая власть, такая организація, которая все будетъ распределять поровну и безобидно, чтобы у каждаго все было и ничего своего не было». — «Что-же», — говорю я, — «казенное что-либо будетъ?..», — «Нетъ… Общественное». — «Кто-же», — говорю, — «и когда такой порядокъ прекрасный устроить?..». Онъ мне коротко бросилъ: — «мы». — Тутъ я на него, можно сказать, первый разъ какъ следуетъ погляделъ. Да, хотя и такого отца всеми уважаемаго и такой распрекраснейшей матери сынъ, и даже сходствіе имеетъ, а только… Страшно сказать — новый человекъ!..Лобъ низкій, узкій, глаза поставлены близко одинъ къ другому. Взглядъ какой-то сосредоточенный и, заметь, никогда онъ тебе прямо въ глаза не посмотритъ, а все какъ то мимо… Самъ щуплый, плетью пополамъ перешибить можно, склизкій, а глаза какъ у волка… Комокъ нервовъ.

— Да, — задумчиво протянулъ Николай Финогеновичъ, — новое поколеніе.

— Ну, ладно… Я не сталь съ нимъ разсуждать. Знаю, такихъ ни въ чемъ убедить нельзя, они всего света умнее. Вышелъ я изъ хаты, запрегъ бегунки и поехалъ въ поля, душу отвести, хлеба свои поглядеть. А, хлеба!.. Пшеница, какъ солдаты на Царскомъ смотру — ровная, чистая, высокая, полновесная стеною стоить. Благословеніе Господне!.. Ѣду, — сердцу-бы радоваться, а оно кипитъ … Моя пшеница… Мои поля.