— Какъ всегда. Въ своей куртке съ отложнымъ воротникомъ. Шея и грудь открыты. Онъ всталъ, нагнулся впередъ, голова задрана кверху, одна рука въ кармане.

— Какъ онъ говорилъ?.. Онъ же долженъ хорошо говорить. Дедушка считался лучшимъ проповеедникомъ. О чемъ же онъ говорилъ?..

— Быть можетъ потому, что все таки я продолжала очень волноваться, я плохо какъ то запомнила его речь. Да многаго и не поняла. Какъ могли его понимать рабочіе?.. Говорилъ онъ складно, пожалуй, хорошо, безъ запинки. Но постоянно повторялся, точно вдолбить хотелъ свою мысль, и очень уже долго. Больше двухъ часовъ. Я устала.

— А те?.. Слушатели?..

— Было… Какъ тебе сказать — благоговейное молчаніе. Нахмуренный брови, серьезные суровые глаза устремлены на Володю. Отъ него ждутъ чего то. Иногда раздастся подавленный вздохъ. Кто-то захотелъ закурить. На него цыкнули… «Не смей курить!.. Слушай, что говоритъ».

— О чемъ-же говорилъ Володя?

— Онъ говорилъ о Боге и о матерьялизме. Онъ говорилъ о полной свободе современнаго человека, свободе прежде всего отъ семьи и Государства. Онъ ловко, такъ сказать, жонглировалъ что-ли, евангельскими текстами. Онъ говорилъ о смерти и что со смертью все уничтожается, что неть никакой души и следовательно и никакой посмертной жизни. Онъ издевался надъ православной религіей и надъ спиритами. Онъ грубо и жестко разсказывалъ о сожженіи покойниковъ въ крематоріи, объ опытахъ отысканія человеческой души и ея — онъ такъ и сказалъ — «химической субстанціи». Ее не нашли, заключилъ онъ. Если слушать только его слова — ничего особеннаго, то что называется «запрещеннаго» въ его речи не было: въ газетахъ часто хуже пишутъ, но, если вдуматься во весь смыслъ его речи, — въ ней было такое дерзновенное кощунство, такое издевательство надъ всемъ темъ, что мы привыкли съ детства почитать, что стало для насъ священнымъ и неприкосновеннымъ, надъ церковью, надъ семьею, надъ матерью и надъ материнскимъ чувствомъ. Онъ ни разу не назвалъ имени Государя, а вместе съ темъ вся его речь была проповедь ненависти къ Государю, къ церкви и семье. По временамъ, когда онъ слишкомъ резко и цинично отзывался о священномъ для насъ, «поэты» довольно ржали, и легкіе апплодисменты раздавались со стороны интеллигентной части аудитории. Когда онъ кончилъ были опять апплодисменты и опять апплодировала только интеллигентная часть. Ее, видимо, захватило дерзновение Володи. Рабочiе, казалось, были подавлены и не разобрались во всемъ томъ, что было сказано, такъ все это было смело и ново. После Володи писательница читала свой разсказъ. Я совсемъ не помню его содержанія. Разсказъ показался мне бледнымъ. Слушали ее невнимательно. По залу слышались тихіе разговоры. Девушки работницы хотели танцовать. Когда писательница, наконецъ, кончила свое чтеніе Володя спустился ко мне и сказалъ: — «пойдемъ. Тебе нечего здесь оставаться». Молча мы вышли и спустились по пустой и скучной лестнице. Наверху топотали ногами. Тащили что-то тяжелое, вероятно, устанавливали пьянино и прибирали стулья. На Невскомъ было очень людно и шумно. Мчались трамваи. Не говоря ни слова дошли мы до Владимірской. Когда свернули на нее и стало меньше пешеходовъ кругомъ, Володя обратился ко мне: — «ну, какъ, Шура?.. Поняла ты меня?..». Я промолчала. Рыданіе подходило клубкомъ къ моему горлу и я боялась выдать себя. Мы приближались къ остановке трамвая. Я не пошла къ ней и мы продолжали шагать по Владимірской. — «Это новая религія», — сказалъ Володя. — «Она будетъ сильнее христiанства. Это и есть чистый соціализмъ»… Я все молчала. Мы проходили мимо магазина гробовыхъ делъ мастера. Окна были въ немъ освещены и мне особенно мрачными показались выставленные въ немъ гробы, венки и принадлежности погребенія.