«Да есть, есть что-то особенное», подумала Ольга Петровна и стала смотреть на барышень. — «Поймутъ-ли оне, запомнятъ-ли, унесутъ ли въ череду летъ это священное волненіе и познаютъ-ли всю сладость веры». Она перекрестилась и снова стала отдаваться веселому пенію хора, где и голосъ ея Гурочки, казалось ей, былъ слышенъ.

Барышни стояли чинно и спокойно. Шура опустила голову. Женя подняла свою, и огни люстръ отразились звездными сверканіями въ ея темныхъ голубыхъ глазахъ. Прекрасной показалась она матери. Ольга Петровна опять вздохнула. Красота и талантъ, вдругъ открывшійся въ дочери, казалось, ее испугали. Сама скромная и простая она подумала: — «нелегка будетъ ей жизнь» — и еще горячее стала молиться.

Когда шли домой снегъ подъ ногами хрустелъ. Во многихъ домахъ уже позажигали елки и где не были опущены шторы оне весело горели множествомъ огней, где оне были за шторами — казались еще заманчивее, еще таинственнее. Въ морозномъ воздухе крепко пахло снегомъ, елочною хвоей, пахло — Рождествомъ…

* * *

Елку зажигали Гурочка и Ваня. Барышни стояли кругомъ и следили, чтобы не было забытыхъ свечей. Въ ихъ ясныхъ блестящихъ глазахъ отражались елочные огоньки и играли, придавая имъ несказанную прелесть. Еще моложе, юнее, невиннее и прекраснее стали оне.

— Ваня, вонъ, смотри, надъ орехомъ…

— Гурій не видишь?.. Красная подъ самой звездою…

— Я тебе говорилъ въ сто кратъ лучше было-бы пороховою нитью окрутить — въ разъ-бы зажглось.

— Стиль не тотъ, — мечтательно сказала Шура. — Именно въ этомъ и есть елка, когда она постепенно освещается и какъ бы оживаетъ. Есть люди, которые елку электрическими лампочками освещаютъ… Такъ разве это будетъ елка?

Все лампы въ гостинной были погашены, и въ ней стоялъ теплый желтоватый светъ множества елочныхъ cвечей. Въ этомъ чуть дрожащемъ свете совсемъ по новому выглядела гостиная, стала уютнее и пріятнее. Вдругъ пахнетъ горелой хвоей, задымитъ белымъ дымкомъ загоравшаяся ветка, и кто-нибудь подбежитъ и погаситъ ее. Bсе примолкли и смотрели на елку. Блеснетъ отъ разгоревшейся свечи золотой край бомбоньерки, станетъ виденъ сваркающій орехъ, притаившійся въ самой гуще ветвей и снова спрячутся, исчезнуть. Было въ этой игре елочныхъ огней совсемъ особое очарованіе и никому не хотелось говорить. Но постепенно, точно ни къ кому не обращаясь, стали делиться мыслями, воспоминаніями, все о ней же, о елке.

— Я помню мою первую елку, — музыкальнымъ голосомъ, точно произнося мелодекламацію, сказала Женя. — Это было на Сергіевской у дедушки. Онъ тогда былъ въ Петербурге. Мы его очень долго дожидались, онъ служилъ въ соборе.

И опять долго молчали.

— Я помню тоже, — сказала Шура. — Бабушка еще была жива.

— Вотъ я уже скоро и старикъ, — сказалъ Матвей Трофимовичъ, — а люблю таки елку. Все нетъ у меня времени заняться живописью какъ следуетъ. Да вотъ, какъ выйду въ отставку, на пенciю, вотъ тогда уже держитесь — напишу елку, да какую — во весь ростъ!.. И дети кругомъ. Огоньки горятъ, А по угламъ этакій прозрачный сумракъ, въ Рембрандтовскомъ стиле…

— А что-же, дядя, красивая картина вышла-бы? И какъ интересно передать эту игру огоньковъ въ тени ветвей, — сказала Шура.

— Тетя, — сказала Женя, — правда, что вы одинъ разъ устроили елку прямо въ саду, не выкапывая ее?

— И зажгли? — спросилъ Ваня.

— Да, правда-же… Въ Гатчине. Мы совсемъ молодыми были. Детей никого еще не было. Очаровательная была елочка, въ нашемъ саду среди деревьевъ въ инее.