|
Мы знали, что въ деревенской церкви на погосте стоялъ покойникъ. И покойникъ этотъ былъ не совсемъ обыкновенный. Это былъ деревенскій кузнецъ, черный и страшный мужикъ, про котораго говорили, что онъ съ самимъ нечистымъ водится, что онъ, когда-то былъ конокрадомъ, занимался душегубствомъ, словомъ — покойникъ былъ такой, что молчать про него въ эти часы мы не могли. Каждый изъ насъ еще такъ недавно зачитывался «Віемъ» и «Страшною местью» Гоголя и потому, когда заговорили о томъ, какой страшный покойникъ лежитъ въ гробу въ церкви еще неотпетый, все пришли въ волненіе и волна страха пронеслась по темной зале, где такъ-же, какъ и у насъ теперь стояла догоревшая елка. Девочки ахали и вскрикивали, молодые люди бодрились и подкручивали несуществующіе усы. Былъ среди насъ одинъ гимназистъ. Летъ шестнадцать, должно быть, ему было. Звали его Ердановъ. Онъ былъ то, что тогда называли: — «нигилистъ». Ни во что не верилъ, огорашивалъ насъ презреніемъ ко всему и своимъ неверіемъ и насмешкою надъ самою верою въ Бога. И сталъ онъ смеяться надъ нашими страхами. — «Вздоръ», — говоритъ, — «и никакихъ испанцевъ!.. Какой тамъ покойникъ! Пять пудовъ тухлаго мяса — вотъ и весь вашъ покойникъ. Бояться его — какая чепуха!.. Никакой чистой тамъ или нечистой силы нетъ. Церковь — пустой сарай съ иконами. Лампады горятъ. А святости, или тамъ страха никакого нетъ, хоть тамъ было-бы двадцать, хоть сто покойниковъ!». Кто-то изъ насъ возьми и скажи ему: — «такъ то оно такъ, Ердановъ, однако, ты со всею своею храбростью, со всемъ своимъ неверіемъ и пренебреженіемъ ко всему святому и таинственному не пойдешь въ нашу церковь вотъ сейчасъ». — «Кто?», — говоритъ Ердановъ. — «Я-то? Да почему нетъ?» — и засмеялся нехорошимъ искусственнымъ такимъ смехомъ. — «А вотъ не пойдешь?». — «Пойду»… Тутъ наши барышни разъахались. — «Скажите, какой отчаянный». — «Да неть это невозможно, я-бы кажется жизни решилась, а не пошла-бы теперь въ церковь»… — «Ужасъ какой». — «Господа, не пускайте его»… Ердановъ совсемъ взвинтился. Наделъ пальто и шапку, повязалъ шею шерстянымъ шарфомъ. — «Иду», — говорить. — «Одинъ?». — «Ну, натурально, что безъ нянюшки…». — «А чемъ ты докажешь, что действительно ты будешь въ церкви, где покойникъ?». — «Вы», — говрить, — «мой ножъ знаете?» … А былъ у него и верно всемъ намъ известный перочинный ножъ о пяти лезвеяхъ, въ роговой оправе, коричневой въ белыхъ пупырышках. — Такъ вотъ я этотъ мой ножъ въ край гроба покойника и воткну, вы потомъ придете и проверите». Барышни опять хоромъ: — «Какъ это можно!.. Человекъ ума решился!.. Какой отчаянный». Ердановъ еще разъ показалъ намъ свой ножъ и быстро вышелъ изъ дома. Какъ разъ въ это время часы на церковной колокольне стали бить двенадцать…
Въ прихожей резко и громко позвонили. Въ томъ напряженіи, въ какомъ все были, все вздрогнули. Мура вскрикнула: — «ахъ!». — Будетъ тебе, Борисъ Николаевичъ — сказала Марья Петровна. — Это наверно Владиміръ Матвеевичъ вернувшись, — сказала стоявшая у дверей и слушавшая разсказъ Антонскаго Параша и пошла отворять дверь. — Какая досада!.. — сказалъ Гурій… На самомъ интересномъ месте! Ольга Петровна изъ столовой прошла въ гостиную и направилась къ прихожей встретить сына. По прихожей, потомъ по коридору раздались твердые и быстрые шаги и громко хлопнула дверь. — И къ намъ не пожелалъ зайти, — съ тяжелымъ вздохомъ сказала Ольга Петровна. |
