— Но неужели никто такъ таки и не догадался и не заподозрилъ? — несмело спросилъ Парчевскiй.

Капитанъ Немо такъ себя поставилъ, что, казалось, нельзя было ему задавать вопросовъ. И, если бы капитанъ Немо совсемъ не ответилъ на вопросъ, никому и въ голову не пришло бы обижаться.

Но капитанъ Немо ответилъ съ полною готовностью и очень любезно.

— Конечно, не только догадывались, но и прямо знали, для чего это делается. Заказать десятки тысячъ ружей и тысячи пулеметовъ… не для кинематографа же

это было нужно?… Такъ же какъ и миллiоны патроновъ. Знали, и потому на верхахъ, где отлично понимаютъ весь роковой вредъ коммунистовъ намъ всячески помогали… Они ведь связаны толпою, и они приветствовали, что мы замаскировали себя отъ толпы обществомъ «Атлантида».

— Почему вы, господинъ капитанъ, не сказали намъ этого сразу? Какъ намъ все было бы легче. Хотя бы некоторымъ, довереннымъ… И безъ того догадывающимся, — сказалъ генералъ Чекомасовъ.

— Какъ могъ я сказать объ этомъ въ Париже?… У каждаго есть родные, близкiе, знакомые… Наконецъ, въ порядке своей дисциплины, многiе проболтали бы о моей тайне. И она стала бы достоянiемъ толпы. Появились бы вездесущiе газетные репортеры, и все дело было бы сорвано, еще не начавшись. Сколько было тому примеровъ! Вспомните, какъ мы ни береглись, а какая то анкета была… Кому то, и белому притомъ, было нужно знать, что же это за кинематографическая съемка, о которой въ кинематографическомъ мiре какъ разъ и не говорятъ… Верьте мне, господа, пока эмиграцiя не научится молчать, какъ умеютъ молчать въ советской республике, иначе поступать нельзя.

Казалось, капитанъ Немо кончилъ. Онъ сделалъ движенiе, опять нечто въ роде поклона, чтобы уходить, но тутъ осмелевшiй Нордековъ задалъ ему волновавшiй его вопросъ.

— Намъ все-таки неясно… Повидимому, вы предполагаете вести войну съ большевиками совсемъ особеннымъ образомъ: — пропагандой, газами, аэропланами, словомъ какъ то по новому… Такъ для чего же вамъ понадобилась старая муштровка, повороты, ружейные прiемы, маршировка подъ барабанъ, наконецъ, наша однообразная одежда, форма, такъ сказать, эти сабли? — Нордековъ не безъ тщеславнаго удовольствiя прикоснулся къ блестящимъ ножнамъ висевшей у него на боку сабли.

Немо укоризненно покачалъ головой. Точно говорилъ онъ: — «какъ же вы позабыли, что это азбука военнаго дела».

— Муштровка, мундиръ, оружiе, всегда носимое — создаютъ солдата. Когда придемъ на место, придется и ротныя ученiя пройти, и пострелять, и стрелковому делу поучиться. Вамъ, именно вамъ, придется стать учителями и создателями той Русской армiи, которая должна будетъ заменить красную армiю. Какъ же вы создадите изъ крестьянина колхозника, изъ рабочаго, изъ Соловецкаго или Нарымскаго узника и ссыльно-поселеннаго доблестнаго солдата Русской армiи, какъ не этими старыми, верными, испытанными и ничемъ незамененными и незаменимыми путями и методами? Одни изъ васъ ихъ основательно позабыли, другiе и вовсе не знали. Мне надо было ихъ вамъ напомнить… Ну и для кинематографа тоже… Толпе это понятно, что въ кинематографе войска должны быть и молодцовато выправленными и хорошо муштрованными… Теперь когда вы знаете, что васъ ожидаетъ… Я никого не неволю… Силою заставлять кого бы то ни было спасать Россiю я не намеренъ… Могу… но не хочу… Кто изъ васъ не желаетъ, считаетъ, что я его обманулъ?… Тому заявить Петру Сергеевичу Ранцеву о томъ… Отпустить, вы сами понимаете, такихъ людей до срока я не могу… Слишкомъ много они знаютъ.