He сумасшествiе ли это?… He попали ли они въ руки фанатика, полоумнаго, который только понапрасну погубитъ ихъ?…

После душевнаго подъема на разсвете, вызваннаго трогательной и красивой церемонiей подъема Русскаго флага, после музыки и слова, сказаннаго въ радiо, наступила въ этихъ истерзанныхъ, измученныхъ, столько разъ обманутыхъ въ ихъ надеждахъ душахъ естественная реакцiя. Такъ опошленное, но и такъ часто повторяемое въ эти тринадцать летъ слово — «авантюра» — шло на умъ не одному Нордекову. Подвигъ, къ которому ихъ призывали, казался невыполнимымъ, a потому и безполезнымъ и ненужнымъ.

Но вместе съ темъ боялись въ переживаемыхъ чувствахъ признаться самимъ себе, боялись, что другой угадаетъ, что творится на душе, и потому молчали.

Ровно въ восемь часовъ по корридору, идущему къ каютъ-компанiи раздались быстрые, четкiе шаги, портьера, отделявшая каютъ-компанiю отъ прохода широко распахнулась и въ ней появился, какъ въ раме тотъ таинственный человекъ, именемъ котораго и волей все они были здесь собраны.

Онъ былъ весь въ беломъ. Красивый кортикъ на ременномъ поясе стягивалъ его станъ. Онъ былъ высокъ, въ меру полонъ, строенъ. Смуглое лицо его было сухощаво. Голова покрыта седыми, коротко стриженными волосами. Лицо было гладко брито. Темные глаза горели неугасаемымъ пламенемъ точно юношескаго целомудрiя.

Нордековъ скомандовалъ:

— Господа офицеры!..

Человекъ въ беломъ сделалъ шагъ впередъ и вошелъ въ каютъ-компанiю. За нимъ вошелъ, следовавшiй за нимъ Ранцевъ.

Капитанъ Немо, чуть нагибая голову, поклонился офицерамъ. Ему ответили низкимъ поклономъ.

Прошло несколько долгихъ мгновенiй. Капитанъ Немо, молча, смотрелъ въ глаза офицерамъ. Казалось, онъ обладалъ способностью читать ихъ мысли. Офицеры стояли неподвижно. Многiе подъ волевымъ взглядомъ Немо потупили глаза.

— Спасти Россiю… Это мечта каждаго изъ насъ съ самаго перваго дня этой проклятой революцiи, — негромко, чеканнымъ и яснымъ голосомъ началъ Немо. И сразу было видно, что этотъ человекъ не привыкъ говорить, что онъ не умеетъ говорить, но знаетъ, что сказать и сумеетъ это сказать.

— Какъ спасти?… Какими такими силами?… Сила есть только одна: — сила самого Русскаго народа… Мы знаемъ, что онъ въ разумной и более зрелой своей части ненавидитъ большевиковъ и созданный ими анафемскiй строй. Молодежь — наоборотъ… Она обманута, развращена… Ничего другого она не видала и не знаетъ… Ей внушили, что раньше, «при царяхъ» еще хуже было. Прошлое оклеветано. Кроме того — ужасный сыскъ и терроръ. Люди затравлены… запуганы… Они и рады бы возстать, и не могутъ… Они возмущаются, ихъ возстанiя подавляются съ необычайною, садическою что ли? жестокостью. Эта жестокость остается неотомщенной… Прибавьте къ этому, что за ними, работая для нихъ, стоитъ весь, погрязшiй въ матерiализме и практицизме, такъ называемый — культурный мiръ. Ему ненавистна христiанская, православная, веровавшая въ Бога старая Императорская Россiя. Этотъ мiръ не дастъ большевикамъ пасть. И мы должны признать, что насъ ожидаетъ война не только съ большевиками, но и со всемъ мiромъ…

Этотъ человекъ хорошо былъ осведомленъ. Онъ зналъ положенiе вещей и, во всякомъ случае, онъ не строилъ себе иллюзiй.

Легкiй вздохъ раздался въ наступившей на мигъ тишине.

— To есть, конечно, это не такъ… не совсемъ такъ, — продолжалъ Немо. — Весь мiръ, именно, весь мiръ ненавидитъ коммунистовъ не меньшею ненавистью, чемъ мы.